– Нет, мне! – Мальчик по имени Мышонок, спрыгнул со скамейки, сердито притопнул ногой. – Почему ты отдаешь ему мою грушу? Это моя груша.

– Эта груша моя, потому что я ее купила, – терпеливо сказала тетя Маша. – И я решаю, кому ее отдать. Ты уже съел одну и наверняка откажешься от ужина, что совершенно неправильно. И надо уметь делиться. Помнишь, мы про это говорили.

– Моя груша! – снова притопнул ногой Мышонок.

– Маша, ты его избаловала. – В голосе мужчины опять звучало раздражение. – У нашего сына совершенно отсутствует эмоциональный интеллект. Он не способен делиться, потому что не может замечать радость других. Хотя к пяти годам дети уже умеют делиться осознанно. Я все-таки настаиваю, чтобы ты, пока меня не будет, показала его психологу.

– Да бог с тобой, – Мария Сергеевна устало вздохнула. – Какой психолог в пять лет. Он же еще ребенок. И все с ним нормально. Это я тебе как дипломированный психиатр говорю.

Она подошла ко мне и протянула грушу раздора.

– На, держи. Только не испачкайся, чтобы мама тебя не ругала.

Вряд ли какое-то предположение могло быть более диким. Мама не замечала пятен на моей одежде, пока та не начинала стоять колом. Она вообще стирала нечасто. Я сделал еще шаг, потом еще и наконец подошел к тете Маше, чтобы взять грушу с ее ладони. Судорожно сглотнул, когда она оказалась в моих руках.

– Спасибо, – шепотом сказал я, потому что в детском саду нас учили быть вежливыми.

Из-за пересохшего горла вышло тихо и не очень вразумительно, но тетя Маша поняла и ласково мне кивнула.

– На здоровье, малыш.

Мышонок у скамейки снова топнул ногой и одарил меня взглядом, в котором было столько ненависти, что, умей я тогда размышлять подобными категориями, сразу бы понял, что только что заполучил заклятого врага. Однако все мои мысли были заняты грушей. Я держал ее в маленьком кулачке: круглую, золотисто-желтую, с красным бочком, похожую на маленькое солнце.

Кожица у нее была твердая, чуть шершавая, а сама груша внутри казалась мягкой, словно налитой соком. Она была совершенно не похожа на яблоки, которые мне перепадали нечасто, но были самым лучшим угощением, следующим за калачом и конфетами. И на картошку не похожа, и на морковь тоже.

На пару минут я отвлекся от происходящего во дворе, потому что поднес грушу к носу. Запах ударил неожиданно – сладкий, свежий, разительно отличающийся от привычных запахов моего дома: вареной капусты, постоянной сырости, старого несвежего одеяла. Пожалуй, это был запах праздника. Мне даже на миг показалось, что я слышу музыку и смех.

Съесть или сохранить на потом? Искушение вонзиться в сладко пахнущую мякоть зубами было таким сильным, что я даже зажмурился. Если я сейчас ее съем, на потом не останется ничего, кроме воспоминаний. А если немного потерпеть, то все удовольствие останется впереди.

Нет, терпеть я не мог. Я поднес грушу ко рту и сделал первый укус, аккуратный, чтобы волшебный фрукт уменьшился всего на маленький кусочек. Кожура подалась легко, почти без усилия. Несмотря на все мои старания, груша брызнула соком во все стороны. Прохладные сладкие капли попали на подбородок, закапали на рубашку.

Я замер от удивления. Внутри было не твердо, как у яблока, а сочно, мягко, с крошечными крупинками. Я откусил еще кусочек, стараясь удержать губами текущий сок. На вкус груша была бесподобна, я никогда не пробовал ничего похожего. Не просто сладкая, как сахар, который мама клала в чай, если он был, а с какой-то глубиной: чуть цветочно, чуть свежо, с легкой кислинкой на кончике языка.

Я закрыл глаза и откусил еще раз, уже смелее. Сок тек по подбородку. Я вытер его ладонью и облизал ее, хоть и не совсем чистую. Подумаешь, какие мелочи. Все мое внимание было внутри, во вкусе. В животе разливалась теплота.

– Вкусно? – спросила тетя Маша.

Я кивнул, будучи не в силах выговорить ни слова.

– Вот и славно, – прекрасная женщина улыбнулась и повернулась к сыну:

– Мышонок, пойдем домой. Я покормлю тебя ужином, а потом дам еще одну грушу.

Он насупился, размышляя, требовать ли желанное сейчас, но, видимо, все-таки решил, что избавиться от меня будет нелишним. Для этого нужно уйти домой, куда мне нет хода. Осознав это, я чуть не заплакал от острого чувства горечи. В этот момент мне страшно хотелось, чтобы Мария Сергеевна, тетя Маша, была моей мамой и сейчас вела домой меня, одетого в чистенький костюмчик с мышатами из мультфильма про кота Леопольда. Опять мыши! Впрочем, я был согласен и на мышей.

– Дорогой, помоги, – Мария Сергеевна кивнула на большую сумку, стоящую у скамейки.

Ее муж велел солдатам заканчивать, легко поднял сумку и понес, а я стоял и смотрел, как эти трое идут к своему подъезду. Да, именно в тот момент я и осознал, как должна выглядеть идеальная семья: высокий мужчина с отличной выправкой, чуть уставший от того большого дела, которым он занимается, но надежно оберегающий близких от житейских бурь, стройная красивая женщина с нежным голосом и ласковыми глазами, и маленький мальчик, доверчиво держащий мать за руку и уверенный, что весь этот мир вращается вокруг него.

Я смотрел им вслед и доедал свою грушу, нежданный подарок небес, свалившийся на меня. Я ел медленно, стараясь растянуть каждый кусочек, запомнить всё: как хрустит кожура на зубах, как тает мякоть, как остается послевкусие – будто ветерок с какого-то другого, чужого мне мира. Когда от груши остался только хвостик, я долго держал его в ладони, а потом заботливо положил в карман, дав себе зарок сохранить на память.

Груша закончилась, но ощущение осталось, поселившись где-то под ребрами, теплое, светлое, ароматно пахнущее. Я обвел глазами знакомый двор. Мне показалось, что мир стал чуть больше, чем был еще совсем недавно. Теперь он вмещал не только картошку, капусту и петушка на палочке, но и мягкое солнце с запахом и вкусом праздника.

Я ошивался во дворе, пока солдаты не закончили разгрузку и не уехали на пустом грузовике. Почему-то я ждал, что Мария Сергеевна вспомнит про меня и спустится во двор, чтобы позвать к себе, к ним. Но до самого вечера никто из подъезда так и не вышел. Когда я опомнился, то побежал домой, не без основания опасаясь, что меня неминуемо накажут за долгое отсутствие.

Однако его никто даже не заметил. Мама и дядя Валера спали, положив головы прямо на липкую клеенку стола, заваленного стаканами, грязными тарелками, обрывками газеты, пахнущими селедкой, и окурками. Все это так не походило на красочную картинку, прочно поселившуюся у меня в голове, что я прошел за занавеску, отделяющую мой уголок от остальной комнаты, бросился ничком на кровать и заплакал. Отчаянно, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить маму и ее собутыльника.

С того самого дня я, когда только мог, бегал в соседний двор. Не для того, чтобы меня угостили, вовсе нет. Я просто хотел увидеть их, всех троих, свой идеал семьи, которой у меня никогда не было. Иногда мне это удавалось, и тогда я весь день был беспричинно счастлив, но чаще я видел только Марию Сергеевну, возвращавшуюся домой со своим Мышонком.

Если она замечала меня в зоне видимости, то всегда махала рукой. Если же мне везло и вовсе оказаться в непосредственной близости, то я удостаивался печенья, конфеты или снова какого-нибудь фрукта. Летом это могла быть клубника, зимой мандарин или даже апельсин. При этом тетя Маша всегда называла меня по имени, и мне отчего-то страшно льстило, что она запомнила, как меня зовут.

Смешно, но имени Мышонка я по-прежнему не знал. О том, что у этого домашнего мальчика были и имя, и фамилия, мне стало известно только спустя два года, когда я пошел в школу. По иронии судьбы, мы с Мышонком оказались в одном классе, и между нами – залюбленным ребенком из благополучной семьи и фактическим беспризорником, которым я только и мог стать при пьющей матери-дворничихе, – установилась какая-то странная, местами болезненная и крайне своеобразная дружба.

По крайней мере, теперь я частенько бывал у них дома. Мария Сергеевна по-прежнему чрезмерно опекала сына, а потому каждый день встречала его из школы и за руку вела домой, обедать. Несколько раз в неделю за ними увязывался и я. Меня сажали за стол в кухне, накрытой кружевной скатертью, наливали тарелку наваристого супа, в котором, о боже, плавало мясо. На второе подавалась жареная картошка в хрустящей корочке или взбитое в мягкую воздушную пену пюре с котлетой.