Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования.
Пролог
В НИИ Прикладной Поведенческой Нерациональности строго запрещалось произносить слово «долбоеб» и любые его производные.
Не в том смысле, что за него могли выгнать с работы. Из института вообще редко кого выгоняли: сперва человека отправляли на беседу, потом на повторную беседу, затем собирали рабочую группу по итогам беседы, и только после этого он сам начинал искать вакансии, потому что больше не мог смотреть на себя в зеркало без согласования с юридическим отделом.
Но слово запрещалось.
В приказе № 4/17, подписанном директором НИИ Лидией Аркадьевной Воронцовой, говорилось:
«В целях минимизации стигматизирующих практик, профилактики оценочного маркирования и сохранения конструктивной среды меж субъектного взаимодействия запрещается использование лексических единиц, допускающих упрощённую характеристику участника поведенческой ситуации».
В приложении, которое занимало двадцать семь страниц, уточнялось, что к «лексическим единицам» относятся также производные, уменьшительно-ласкательные варианты, написание через звёздочку, намёки, цитирование и «выразительное молчание, не оставляющее сомнений в речевом намерении сотрудника».
Сотрудники называли это правило «не произноси».
Нарушителей называли «случаями речевой несдержанности».
Само явление, которым занимался институт, называлось ППО — поведенческое решение с повышенной отрицательной предсказуемостью.
Никто не понимал, что это значит, но все были уверены, что к ним лично оно не относится.
Словесный инцидент произошёл во вторник, в 10:35, на еженедельном межотраслевом семинаре отдела прикладной диагностики.
За окном стоял ноябрь — не тот ноябрь, в котором идёт снег, а тот, который просто занимает место между октябрём и декабрём. В переговорной было жарко, душно и пахло пластиком, кофе и чужими куртками. На стене висел экран. На экране была презентация с заголовком:
«Оценка рисков инициативного решения в условиях ограниченной обратной связи».
Под заголовком стояла фотография двора.
Во дворе был детский городок, новая лавочка, три мусорных контейнера и яма глубиной примерно в человеческое разочарование. Яму выкопали для замены трубы. Трубу не заменили, потому что подрядчик не приложил к заявке справку о том, что подрядчик действительно является подрядчиком.
Яму закрыли листом фанеры.
Фанера просела.
Потом председатель совета дома написал в общий чат, что дети «не обязаны бегать как потерпевшие». После этого кто-то предложил поставить вокруг ямы табличку «Осторожно». Другой человек возразил, что табличка создаст у детей нездоровый интерес к яме. Третий написал, что его ребёнок никогда не падал, потому что «с ним разговаривают».
Через два дня в яму упал курьер.
Курьер ничего не сломал, но коробку с кормом для кота пришлось доставать багром. После этого жители провели голосование — закрывать яму или нет. За закрытие проголосовали сорок восемь процентов. Против — сорок девять. Остальные считали, что вопрос сформулирован манипулятивно.
На шестом слайде была таблица.
— Таким образом, — говорил молодой научный сотрудник Максим Селезнёв, — мы наблюдаем не единичную ошибку участников процесса, а устойчивую цепочку взаимно усиливающихся поведенческих реакций.
Он говорил быстро. На нём была рубашка, которую он, вероятно, купил специально для работы в НИИ, и выражение лица человека, который с утра репетировал одну важную мысль.
— Сначала мы имеем недостаточную инфраструктурную готовность, — продолжил Максим. — Затем возникает конфликт интерпретаций, после чего участники замещают предметное решение символическим противостоянием. И наконец…
Он щёлкнул пультом.
На экране появилась фотография курьера. Курьер сидел на фанере, держал коробку с кормом, смотрел в сторону и курил. Над ним стояли трое жильцов. Один снимал видео.
— И наконец, — сказал Максим, — происходит то, что в разговорной речи обычно называется…
В комнате стало очень тихо.
Даже кулер в углу перестал булькать.
Максим посмотрел на Лидию Аркадьевну.
Лидия Аркадьевна сидела во главе стола, сложив руки на папке с надписью «Семинар. Не выносить». Она была женщиной, которая умела слушать человека так внимательно, что через минуту тот сам начинал подозревать себя в неправоте.
Максим сглотнул.
— …обычно называется… — повторил он.
— Продолжайте, — мягко сказала Лидия Аркадьевна.
— Долбоебизмом.
Никто не вскрикнул.
Один мужчина в сером пиджаке перестал записывать. Девушка из юридического отдела медленно положила ручку рядом с блокнотом. Кто-то на дальнем конце стола тихо выдохнул так, как выдыхают, когда в лифте между этажами гаснет свет.
Максим, кажется, сам не понял, что сказал. Или понял слишком поздно.
Лидия Аркадьевна сняла очки.
— Максим Сергеевич, — произнесла она. — Вы сейчас использовали несертифицированную оценочную лексику?
— Я… описал явление.
— Нет, — сказала девушка из юридического отдела. — Вы использовали термин, который содержит в себе предварительную квалификацию субъекта.
— Там курьер в яму упал.
— Курьер оказался в ситуации непредвиденного вертикального перемещения.
Максим посмотрел на неё.
— В яму.
— В углубление инженерного характера, — уточнила девушка.
С заднего ряда кто-то тихо кашлянул. Потом ещё раз. Потом кашель стал очень похож на смех, но Лидия Аркадьевна повернула голову, и кашель немедленно выздоровел.
— Я не хотел никого оскорбить, — сказал Максим.
— Мы не обсуждаем ваши намерения, — ответила Лидия Аркадьевна. — Мы обсуждаем последствия формулировки.
— Но они же там все дол…..
Максим осёкся.
— Продолжайте, — снова предложила директор.
— Нет.
— Вот и правильно.
Она раскрыла папку.
— Коллеги, предлагаю зафиксировать произошедшее как словесный инцидент с признаками упрощённой персонализации сложного социального процесса. Максим Сергеевич подготовит объяснительную. Юридический отдел — заключение. Отдел речевой безопасности — рекомендации по недопущению подобных ситуаций в дальнейшем.
— А яму? — спросил Максим.
Лидия Аркадьевна посмотрела на экран.
На фотографии курьер всё ещё сидел на фанере. У его ног лежал мешок корма. Где-то за кадром, судя по выражению лица, продолжался спор о том, кто виноват.
— Яма, — сказала она, — находится в зоне компетенции управляющей компании.
Семинар продолжился.
Следующий доклад назывался: «Позитивный опыт снижения конфликтности через уточнение терминов».
Через три часа Максим написал объяснительную. В ней он указал, что допустил «неуместное словоупотребление в условиях эмоционального перегруза». Затем он удалил это словосочетание, потому что оно звучало слишком по-человечески, и заменил его на «речевой выбор, не соответствующий этическому контуру учреждения».
Вечером протокол семинара оказался в интернете.
Его выложили без подписи, без комментариев и почти без правок. Только слово в середине страницы кто-то заменил звёздочкой.
К утру документ разошёлся по районным чатам, каналам о городской жизни и рабочим беседам.
Люди спорили, существуют ли такие институты на самом деле.
Люди, которые работали в таких институтах, спорили, можно ли установить, кто слил протокол.
Люди, которые никогда не работали нигде, где есть пропускной режим, уверенно объясняли, как надо было решить проблему с ямой.
Алексей Нечаев прочитал протокол в четыре часа семнадцать минут утра.
Он не спал. Уже третью ночь подряд он лежал на диване в куртке, смотрел в потолок и пытался не думать о том, что за последние полгода у него закончились работа, отношения и привычка объяснять себе, что всё временно.
В телефоне мигало уведомление из центра занятости: необходимо явиться для подтверждения статуса.