Вот так из-за женской сумочки разразилась война, которая встряхнула не только нас, но и Небеса, решившие побыть миротворцами, а в результате получившие лещей со всех сторон. Ибо свои собаки грызутся, чужая не лезь.

— Ага, попался.

Мои лапы утонули в лаве, и пока я пытался освободиться, Филя напрыгнула на меня, сменив форму саламандры на облик девушки — миленькой, но покрытой пламенем, и принялась стучать кулачками по моей голове. И била больно. Хотя, мне это пофиг так-то. Я головой могу адамантиевую гору насквозь пробить. Но все равно неприятно. Поэтому я ее цапнул, стащил с себя, стукнул об землю, а после раскрутил и швырнул в сторону Гниющих Болот. А она их очень не любит, потому что там влажно. Да, у нас высокие отношения, если кто не знал.

Нет, так-то Филя хорошая и даже добрая. Иногда. Раз в пятьдесят лет точно. Я ж ее еще совсем мелкой помню. Сидел как-то на берегу Смородины и на мясо, что у Цербера стырил, облизывался. Нет, ну что за жадный гад, а? У него его целая тонна, а он каких-то ста килограмм пожалел! Ему Персефона дала — красавица, вот точно отобью ее у Аида, — а этот с батей поехал на лодке Харона бухать в Тартар. А знаете, как они бухают? У-у-у-у. Трехголовая псина и трехголовый змей могут выпить много и пить долго. Ну вот, пока этот отвлекся, я пробрался, взломал замок и утащил, сколько смог. Нет, я ж с пониманием — оставил ему тоже, потому как мясо это непростое, очень редкое. Просто так не найти.

Вот, сижу я, значит, на берегу, только пасть открыл, чтобы, значит, куснуть, как из огненной воды выпрыгивает саламандра и вцепляется зубами в МОЕ МЯСО!!!

Рвать и жрать! Я тогда чуть сознание от злости не потерял. Мотнул куском, и эта нахалка улетела куда-то вверх и пропала.

Глянул — а из реки еще сотни таких же голодных глаз смотрят. Ну, я по-быстрому мясо сожрал и свалил.

Иду весь такой довольный по мосту — смотрю, эта лежит. Ящерка огненная. Маленькая. Дышит так тяжело и пламя почти потухло. Они ж вне реки, пока мелкие, жить не могут. Жаль ее стало, ну, я и пихнул ее обратно. И забыл. А она вот нет и спустя двести лет заявилась. С тех пор мы вместе. Ну, иногда порознь, когда на меня находит, и я сваливаю в бордель. Она бесится, конечно, но нельзя становиться между ящером и его похотью.

А Филей я ее почему назвал — когда она злится, у нее кончики пламени фиолетовыми становятся. Прикольно так. И очень горячие они — даже меня обжигает. А я-то ого-го. Мою шкуру не всякий архангельский меч возьмет — проверено на опыте.

А еще у меня есть друзья. Темка — злобный дух Нижних чертогов, и Нелька — Навка из Озера Забвения. Мы с ними иногда в Тартар спускаемся, чтобы тамошнего Василиска с компанией покошмарить.

Нет, ну как этого дурака с петушиной головой и ногами можно было назвать, как меня? Он же урод!!! Посмотрит на жертву, она каменеет, а он потом ее жрать начинает. Откусывает камни, а вот во рту они у него в мясо превращаются. А потом кукарекает так, что уши закладывает.

Помню, сцепились мы с ним как-то — чешуя и перья так и летели. Эту сволочь мой яд не берет, а его взгляд не работает на мне. Так что мы это… На кулачках сошлись за звание первого Василиска Нижних миров. Неделю бились — никто не победил. Но ничего — я вот подкачаюсь и лет через сто его завалю.

Вот так вот и живем. Нет, вы не подумайте — я не бездельник и, когда не воюю, вожу души через реку Смородину. Я хорошо могу видеть зло и добро. Но иногда путаюсь, потому что еще маленький и глупый — так мама говорит.

А папа не говорит — ему пофиг. Как выходной, вечно сваливает куда подальше и бухает. А иногда по бабам ходит и, будучи пойманным, бывает сильно избит двумя вообще ни разу не гуманными женами.

Но я его реально уважаю, потому как он меня научил многим жизненным премудростям. Например, что много водки не бывает, что в темноте все бабы красивые, и если наливают — пей, а то потом не нальют. И что если видишь бабу без сисек, переходи на другую сторону улицы. А если без жопы, то лучше смени мир. Он у меня философ, когда нетрезвый. Но силен и могуч. Даром что главный по всем войскам и на поле боя равных ему нет. Как пыхнет тремя головами, все — меняйте мир, потому как этот будет разрушен. Его участие вообще всегда отдельно оговаривается.

Спасаясь от взбешенной Фили, я забежал в избушку Яги — на столе кувшин с квасом. Выпил — хорошо. Конечно, перед этим я превратился в человека, а то бы в дверь не пролез. Я в своей форме выше ее.

Вытер морду и увалился на печь, зная, что меня тут никто не достанет. Избушка-то защищена похлеще, чем дворец деда. Хотя, туда добровольно и так никто не сунется. Я, кстати, тоже — даже мне, такому бесстрашному, там страшно. Что-то постоянно хрустит, воет. Тоскливо так становится, ага.

— Встречай душу, — раздался в голове голос мамы в тот момент, когда я уже собирался выметаться из избушки, зная, что Яга скоро вернется.

Нет, так-то она добрая, но бесится, когда я все у нее съедаю. А я съел, потому как молодой и растущий организм. Когда вижу вкусняшку, теряю волю и пока все не сожру, не успокоюсь.

У нее, кстати, тоже есть дочь от бати — моя сестра, но она замужем за Суртом великаном из Муспельхейма. Я туда не суюсь, не люблю такую жару. Она иногда присылает мне открытки с видами на лавовые озера — красиво, но не мое.

Ну вот, услышал я маму и рванул на выход, а потом в сторону Смородины, пока его кикиморы не перехватили. А они лютые — увидят не сильно темную душу, так запутают, все соки выпьют и выкинут в реку. Знаем, плавали.

Ага, вот и он — идет, такой весь скромный, в толпе таких же, но темней. По сторонам лупится, плачет. Навь-то из него по приказу мамы память не забрала — она мне пригодится. Вот он, в отличие от остальных, и понимает, где оказался. И рад бы сбежать, да не может душа сойти с дороги, что ведет к нам. А уже батя в конце моста скажет, кому и куда.

— Привет, — поздоровался я с ним, пребывая в человеческой форме.

— Ты кто? — задрожал он с ужасом, глядя на меня.

А чего? Достал зеркальце — мне его Филя подарила, чтобы проще было из зубов мясо выковыривать — вроде нормальный. В человеческой форме, так вообще красавчик. Нет, когда я ящер, абсолютно неотразим, но и тут прям вау. А этот опять хныкать начал.

— Я Василиск. Сын Горыныча и Мораны. А ты?

— А… Эм… Я Васькин Василий Васильевич.

— А к нам за что попал?

Нет, так-то я все его грехи видел, но мне было важно, чтобы он сам мне о них рассказал. Слово имеет силу, а мне надо было, услышав, перенять от него все — от памяти до манеры говорить и двигаться. И пока мы говорим, он будет забывать все то, о чем рассказал. Полностью. Дойдем до конца, и забудет окончательно. Припашут его к непыльной работе, а там, глядишь, и на перерождение уйдет.

— Не зна-аю, я хороший человек… За что меня так? Я же умер, да?

— Крепись. Ты ж мужик. Мужики не плачут.

— Кто сказал? Еще как плачут — мы ж не бабы, чтобы все в себе держать…

И вот тогда меня кольнуло беспокойство. Что значит — не бабы? Почему это парням плакать нормально? Меня учили не так.

— Ты говори, говори, — подбодрил я его. — Сразу легче станет…

Так мы и шли. Он говорил, я слушал и медленно выпадал в осадок. И уже понял, почему это улыбалась мама. Мне стали понятны батины наставления. А так же тревога Фили насчет блуда.

А что же до этого? Нет, мне его не жаль — в Нави этому слову не место. Тем более, я бы сказал, что ему даже повезло не остаться жить в том мире. В котором теперь предстоит жить МНЕ!!!

О-о-о, мама думает, что так воспитает дитятко? Ха три раза! Она еще пожалеет о своем решении.

Мы прошли мимо бати, что мучался с похмелья. Даже пыхать огнем на Ваську для острастки не стал — так, лишь дыхнул перегаром, отчего того едва в реку Смородину не снесло, и закрыл глаза. Понимаю, нелегка жизнь главного алкаша Нави.

А я, незаметно отстав от Васькина, пошел к маме — он даже этого не заметил, потому как меня уже не помнил. Вся его память перекочевала ко мне, и то, что я видел, мне… нравилось. Нет, так-то он был тот еще отморозок, но куда ему до меня. Планы по завоеванию сформировались в голове мгновенно, и я уже предвкушал отправку.