— И зачем им меняться с нами, если они задумали обмануть? — продолжил я. — Мы при армии государевой и стоим у них в деревне. Ссора с армейскими выйдет местным мужикам дороже любого штофа. Это они тоже понимали, и всё равно пошли.

Немец слушал, не перебивая, и только хмурился все сильнее.

Потом он сел за стол и долго водил пальцем по горлышку штофа. Заговорил он, не поднимая глаз.

— Этот штоф я проверил своими руками, прежде чем положить в ящик. Ящик был заперт, а ключ от него у герра Лобанова на шее. Носит ящик мальчишка герра Лобанова, Тимоха.

Прохор невольно тронул шнурок на шее и тут же отдернул руку.

— Вы, герр Лобанов, после меня этот штоф открывали? — спросил его Келлер.

— Как можно, батюшка! — обиделся Прохор. — Ключ при мне, а ящик всегда на глазах.

Только ящик за ним всегда таскал Тимоха, и смотрел за ящиком тоже он.

Келлер загнул палец, потом второй.

— Вино для перевязок из ящика берешь ты, Вассили, а через тебя теперь и Кузьма. Выходит, до этого штофа могли добраться пятеро, считая меня. Когда в нем вино сменили на воду, я не знаю. Может статься, и давно.

Прохор отвел глаза к печи, но тут же снова оживился.

— Так ведь Васька, батюшка, вино каждый божий день берет, — вкрадчиво заметил он. — То на рану плеснуть, то еще куда. Кто ж его знает, куда оно у него уходит. Не то что я. Я-то аккуратный, каждую каплю берегу. Бережливый я, не то что Васька.

— Когда бы я успел, Иван Федорович? — ответил я, глядя на немца. — Я с утра до ночи при раненых, и Кузьма при мне. Вино я лью при всей избе, мужики подтвердят.

— Так и я, батюшка, целыми днями при работе, — поспешил вставить Прохор. — Ей-богу, присесть некогда.

Немец ничего не ответил ни мне, ни ему.

Наконец, спустя минуту, Келлер поднялся из-за стола.

— С этого часа будет сыск, — объявил он. — Я сам пройду по избам и узнаю, кто вздумал у меня вино красть. И если виноватый в этой комнате, ему не поздоровится.

Он обвел нас всех тяжелым взглядом, и Прохор первым опустил глаза.

В избе стало тихо, только в печи потрескивали дрова. Сыска я, конечно, не боялся, мне и скрывать-то было нечего.

— А со штофом-то как, батюшка? — осторожно спросил Прохор. — Мужики ведь новый требуют. Пустите меня к ним, уж я-то покажу, как с вас вымогать!

— Я бы не стал раздувать ссору, Иван Федорович, — возразил я. — Нам у них еще стоять, и долго ли, никто не знает. Мужики нам много бед наделать могут, да и мы им тоже.

— И что ты предлагаешь, Вассили?

— Отдать им другой штоф. Я старосте слово дал, что сам у вас спрошу. Пусть видят, что мы платим честно, и расходятся по домам.

Рядом тяжело засопел Прохор. Келлер помолчал, глядя на пустую кружку.

— Что стоит один штоф, — неохотно проворчал он. — Герр Лобанов, принесите второй, и полный. И убедитесь, что в этот раз никто его не подменял.

Прохор поклонился и вышел, ни на кого не глядя.

— А ты, Вассили, ступай за старостой, — велел Келлер. — Слово ему давал ты, тебе его и звать.

— Схожу, Иван Федорович, сейчас же.

Пришел староста не один, за ним к избе немца подтянулся десяток мужиков и баб. На этот раз все молчали. Сам староста шел впереди и хмуро поглядывал на крыльцо.

— Ну что, служитель, сдержал слово? — спросил староста.

— Сдержал, как обещал, — ответил я. — Немец сейчас сам к вам выйдет и сам все скажет.

Хмыкнув, староста остался стоять, где стоял.

Келлер вышел на крыльцо в накинутом на плечи кафтане. Прохор встал у него за спиной со вторым штофом в руках. Немец молча оглядел деревенских.

— А ну как там опять вода? — громко спросила баба из задних рядов.

На бабу немец даже не взглянул. Он взял у подлекаря штоф, при всех выдернул пробку и протянул его старосте.

— Вышла ошибка, мы напутали, — объявил Келлер. — Вот вам другой штоф, и пусть на этом дело кончится.

Староста принял штоф обеими руками, понюхал и кивнул.

— Теперь в нем вино, самое настоящее.

Мужики за спиной старосты загудели, но уже без прежней злости. Баба, что кричала про воду, перекрестилась и спряталась за чужие спины.

— Но толпой к шпиталю ходить нельзя, — продолжал немец. — У меня там раненые солдаты, а вы крик и беспорядок устроили. Беспорядка я не терплю.

Бабы в толпе зашептались.

Староста взвесил штоф в руке и прижал его к груди. Потом покосился на своих и хитро прищурился.

— А как же возмещение, батюшка? — протянул он. — Мы ж полдеревни собрали, от дел оторвались. Нас обманули, срам на всю округу. Кто ж нам честь восстановит?

Лицо у Келлера окаменело.

— Я вам сейчас так честь восстановлю, что век не забудете, — отчеканил немец. — Розог всем всыплю, и буду в своем праве. Вопросы?

Мужики разом притихли, и даже бабы перестали шептаться. Прохор за спиной у немца злорадно ухмыльнулся.

Было ли у полкового лекаря такое право над деревней, я не знал. Но староста решил не проверять.

— Ну что вы, что вы, батюшка! Нет так нет, — староста попятился с крыльца, кланяясь на ходу.

Он сдернул шапку и надел ее, только когда отошел подальше.

Прохор проводил штоф долгим тоскливым взглядом и ушел в избу первым.

Деревенские расходились быстро и переговаривались вполголоса. Мужики хлопали старосту по плечу, а бабы оглядывались на избу немца.

— Вот так с ними и надо, Вассили, — бросил Келлер и скрылся в сенях.

Одна из баб задержалась у ворот и поклонилась мне.

— Ты уж не серчай на нас, служитель, — сказала она негромко. — Больно обидно было.

— Не серчаю, хозяйка, ступай с богом, — ответил я.

У поворота староста обернулся и кивнул мне.

Келлер начал сыск в тот же день. Первым делом он пошел в избу к Прохору, потом к Аксинье и прачкам. Даже Тимохе он задал пару вопросов.

Об этом мне к вечеру рассказала Аксинья. Она зашла в избу за грязным холстом и задержалась у печи. Платок у нее сбился на затылок, а рукава были закатаны по локоть.

— Полдня меня твой немец пытал, служитель, — Аксинья сложила руки на груди. — Кто к ящику ходит да куда Прохор отлучается.

— И что ты ему сказала?

— Что я не нанималась за подлекарем ходить, — фыркнула она. — У меня своих забот полон котел. А про тебя сказала, что ты от своих мужиков ни на шаг.

— Спасибо тебе, Аксинья, на добром слове.

— Было б за что, служитель, — Аксинья подхватила узел с холстом и ушла.

До нашей избы Келлер дошел на следующее утро. К его приходу я успел сделать половину перевязок.

Мужики при виде немца подтянулись, а кое-кто даже сел. Они уже прознали про сыск, и каждому было что сказать немцу. Келлер обходил солому и спрашивал раненых по одному. Говорил немец тихо, а мужики отвечали громко, на всю избу.

— Да Васька при нас день и ночь, батюшка, — подал голос Бурый. — Когда он спит, я и не знаю. Хоть в полночь позови, он тут как тут.

Соседи Бурого дружно закивали.

— А сам ты хвою пьешь? — спросил его немец.

— Пью, батюшка, куда деваться, — сознался Бурый. — Васька ведь не отстанет.

— Кабы он нас еще сосновой дрянью не поил, — вздохнул старик из речных. — Был бы золото, а не человек.

Изба грохнула смехом. Даже Келлер усмехнулся в воротник. Я сделал вид, что занят плошкой с вином.

— А ты что скажешь, цирюльник? — немец повернулся к Кузьме.

— Васька головастый, батюшка. Он мне первому велел руки золой мыть, — Кузьма показал ладони. — Сам моет и с меня спрашивает.

Келлер кивнул и двинулся дальше вдоль соломы.

— А вино он на вас тратит? — спросил немец. — Много льет?

— Какое там много, батюшка, — отозвался обмороженный у окна. — Плеснет на рану, сколько надо, и все. Сам при нас ни капли не выпил. Только железку свою зачем-то вином трет, чудно это.

— А герр Лобанов к вам часто заглядывает? — спросил немец.

— Раз в несколько дней, батюшка, — ответил старик из речных. — Да и то ненадолго.