Тимоха у косяка закивал так часто, что шапка съехала ему на глаза.

Келлер хотел сказать еще что-то, но тут в сенях загрохотало. В избу ввалился один из служителей немца. Он так запыхался, что заговорил не сразу.

— Иван Федорович, там еще обоз пришел, с ранеными! Опять со шведским разъездом сшиблись!

— Душу вашу в.! — Келлер схватил с лавки кафтан. — Только этого мне сейчас не хватало.

Немец сунул руки в рукава и уже от двери обернулся к нам.

— Вы тут вдвоем работайте, а я пойду принимать новых. Кузьма, пойдешь со мной, поможешь.

Кузьма растерянно глянул на меня. Я кивнул ему, и он снял с гвоздя тулуп.

Прохор проводил немца взглядом. Когда дверь за ними захлопнулась, он повернулся ко мне, и глаза у него сузились.

— Ну, ступай, голубчик, к своему кузнецу, — процедил он и подхватил с лавки пустое ведро. — Поглядим еще, кто из нас кого вылечит.

Тимоха убежал вперед, к избе немца, а я свернул к кузне на краю деревни. Еще от колодца я услышал стук молота.

Кузнец оказался широким бородатым мужиком в прожженном кожаном фартуке. Он молча выслушал меня, но потом долго ворчал. Уголь, мол, не даровой, его самому жечь приходится, а всякий служивый норовит взять задарма.

Тут я его и узнал. В то утро, когда деревня пришла к нам со штофом, кузнец стоял в толпе. Он видел и то, как я держал слово перед старостой. Видно, он признал меня еще с порога. Потом кузнец насыпал мне в тряпицу мелкого угля.

— Бери уж, служитель, — буркнул он и снова взялся за клещи. — Ты тогда слово сдержал, и штоф нам отдали честный.

Тимоха ждал меня на крыльце у Келлера и приплясывал от холода. В избе немца он не робел и сразу полез на полку за печью. Мальчишка не глядя снял оба мешочка.

— Вот к-кора, служитель, а вот ромашка, — Тимоха протянул мне мешочки. — Иван Федорович ее повыше держит, чтобы не отсырела.

— Ты, я гляжу, здесь все знаешь, — заметил я.

— Видал, куда он кладет, — Тимоха пожал плечами и покраснел до ушей.

Обратно мы пошли вместе. Мальчишка шагал рядом и все косился на меня, но заговорить не решался. У каждой калитки он забегал вперед, чтобы открыть ее передо мной.

У колодца он наконец собрался с духом.

— Служитель, а п-правда, что тебе память отшибло?

— Правда, Тимоха, — ответил я. — Имя свое, и то не сразу вспомнил.

— Но как же ты лечишь, коли ничего не помнишь?

— Голова забыла, а руки помнят. Видно, кое-что у меня все-таки осталось.

Тимоха недоверчиво посмотрел на мои руки, в которых я нес уголь, вздохнул и поддел носком валенка комок снега.

— А я тебе завидую. Я про своих и так мало что помню. И лечить никого не умею, хоть сколько гляжу.

— А что с твоими стало? — спросил я.

— П-погибли, как война началась. Батьку с мамкой я и не помню почти, мал еще был.

Он говорил ровно и без слез, потому что беда случилась давно.

— Кто ж тебя потом растил?

— Прохор меня к себе взял, — мальчишка шмыгнул носом. — Подобрал и кормил. С тех пор при нем и хожу.

Я переложил мешочки в другую руку и несколько шагов промолчал. Война оставила немало таких сирот, и Тимохе еще повезло, что его подобрали.

— Я лекарем хочу стать, служитель, — вдруг признался Тимоха. — Чтобы как Иван Федорович.

— Отчего же именно как он?

— Так он хоть и немец, а на него все снизу вверх глядят. Ему и офицеры кланяются. — Тимоха оживился и даже заикаться перестал. — Он скажет, и все делают. А я бы тоже людей лечил.

— А Прохор тебя учит?

Тимоха помолчал и опять поддел снег валенком.

— Обещал, — ответил он наконец. — Говорит, вот дойдем до места, тогда и начнем. Только он и прошлой зимой так говорил.

— Выходит, некогда ему тебя учить?

— Серчает он часто, служитель. А мне он травы показывал, какая от кашля, а какая от жара. И песни пел в дороге.

Я попробовал представить себе Прохора, который поет в дороге песни, и не смог. А ведь он подобрал мальчишку еще в начале войны.

Тимоха помялся и заговорил уже тише.

— А правда, что хвоя твоя людей травит? Прохор говорит, от нее мужики и мрут.

— Никто от нее не мрет, Тимоха. Я ее сам пью каждый день, и почти вся изба пьет.

— А тот, что у окна лежит?

— Тот наелся чего-то худого, а хвоя тут ни при чем. Найду, чего он наелся, и Прохору будет нечего сказать.

Тимоха поскреб в затылке и ничего не ответил. Было видно, что ему хотелось верить и Прохору, и мне.

Потом мальчишка замедлил шаг и глянул на меня искоса.

— А ты бы меня не поучил, служитель? Хоть малость. Я и уголь толочь могу, и воду носить. А Прохору я не скажу, он и не узнает.

Я задумался. А почему бы и не поучить? Чем больше вокруг знающих людей, тем легче мне будет вводить новые методы. Из парнишки мог выйти толк, да и любой знающий помощник лишним не будет.

— Таиться от Прохора я не стану, — ответил я. — А уголь толочь научу, дело это нехитрое. Пойдем быстрее, нас больной ждет.

Тимоха просиял и прибавил шагу, так что до избы мне пришлось его догонять.

Еще в сенях мы услышали, как в избе ругается Прохор.

Прохор сидел на соломе возле больного и держал его голову у себя на колене. У изголовья стояли ведро с водой и поганое ведро. В руке у подлекаря была кружка.

Прохор отчасти знал свое дело. Он клал голову больного чуть набок, чтобы тот не захлебнулся, и бережно подносил кружку.

Больной сделал три больших глотка, и тут его скрутило. Все выпитое разом вышло обратно в поганое ведро.

— Тьфу ты, пропасть! — Прохор отдернул кружку. — Какой прок его поить, ежели он все обратно мне отдает? Третью кружку в него вливаю, и все без толку!

Мужики на соломе притихли и смотрели на нас. Бурый приподнялся на локте, чтобы лучше видеть.

Я положил уголь и мешочки на лавку и присел рядом с больным.

— Поить его надо, Прохор, тут ты прав, — сказал я. — Только поить надо правильно, по ложке. Кружку живот сразу назад выкидывает, а ложку удержит.

— По ложке? — Прохор даже кружку опустил. — Да его так до утра поить придется!

— Значит, будем поить до утра, — ответил я. — Мы все равно никуда не торопимся, да и немец приказал отваром его поить. Даешь ложку, ждешь немного, потом следующую. И не простую воду, а с углем, да соли щепоть. Сейчас сообразим и напоим его честь по чести.

Соли Келлер выдал немного, хоть с этим повезло. Сами мы бы её днём с огнём не сыскали.

— Ты меня учить вздумал? — Прохор прищурился. — Я людей отпаивал, когда ты еще без порток бегал.

— Людей-то ты отпаивал, это верно, — ответил я. — Вот только ты уже какую кружку на этого потратил? А все без толку. Дай я попробую.

Прохор проворчал что-то себе под нос, но все-таки отставил кружку.

Тимоха без всякой просьбы уже нес к печи горшок с водой. Я бросил туда коры с ромашкой и задвинул его в печь.

Я высыпал уголь в миску и дал Тимохе ложку. Растирать его черенком надо было мелко, в пыль, без единого комочка. Мальчишка взялся за дело так рьяно, что высунул кончик языка.

Прохор смотрел на него, и лицо у подлекаря темнело.

— А ты, Тимоха, никак к нему в подручные записался? — Прохор нехорошо усмехнулся. — Гляди, малый, с кем водишься.

Тимоха замер с ложкой в руке и испуганно оглянулся на меня.

— Это я его попросил, Прохор, — ответил я. — Рук на все не хватает. Растирай дальше, Тимоха, не останавливайся.

Мальчишка втянул голову в плечи и снова заскреб ложкой по миске.

Отвар настоялся быстро. Я процедил его через чистую тряпицу и остудил, чтобы он был чуть теплым. Потом размешал в кружке немного угольной пыли и щепоть соли. Питье стало черным, и Бурый на своем месте присвистнул.

— Ты что ж, Васька, его сажей поить будешь? — подал он голос.

— Углем, Бурый. Уголь всю гадость из нутра берет и с собой выносит. Или ты Келлера не слушал?

— Вон оно как, брат, — протянул Бурый и с уважением покачал головой.