— Не трогать, так не трогать, — отозвался от печи Евсей.

Тут вернулся Прохор с пустыми ведрами. Он поставил их у входа и замер, глядя на штоф у меня в руках. Ноздри у него дрогнули. Митрофан заткнул пробку кое-как, и от горлышка тянуло спиртным даже на шаг.

— Это что ж там у тебя, голубчик?

— Фогель прислал слабительное. Не трогай.

— Больно надо мне твое казенное, — буркнул Прохор и отвернулся.

Я хотел отнес штоф за полог и поставил на полку над лавкой, повыше.

Прохор взял кружку и пошел по рядам с соленой водой. Руки у него тряслись так, что вода плескала через край. У полога он задержался и еще раз оглянулся на полку.

— Опять, Василий, — поутру Фрол кивнул на троих у дальней стены дизентерийной половины. — Соленую воду пьют исправно, а все без толку. А тот, что против бритья кричал, и вовсе с ведра не слезает.

Он лежал крайним, и щеки у него запали так, что нос заострился. Я защипнул ему кожу на тыльной стороне ладони. Складка расправлялась медленно, воды в нем почти не осталось.

Соленое питье его еще держало, но расстройство не останавливало. Обычный уголь из нашей печи помогал лишь тем, кто маялся полегче, а для тяжелых его уже не хватало.

Нужен был уголь совсем другого толка, и такой я мог выжечь сам.

В обычной печи дрова горят на открытом воздухе: снаружи чурка сразу берется пеплом, а внутри остается плотной и забитой тяжелой березовой смолой. Сдувай с такого угля золу, не сдувай — толку от него немного, впитывать отраву в кишках ему попросту нечем.

Углежоги, которые готовят звонкий древесный уголь для кузниц, делают иначе. Дрова складывают в кучу, наглухо укрывают дерном с землей и оставляют лишь узкие продухи для дыма. Без доступа воздуха дерево внутри не сгорает в пепел, а долго томится в лютом жару, пока из него паром не выйдет вся вода и деготь.

Тогда и остается чистый уголь, пропеченный до самой сердцевины — легкий, звонкий и весь в мельчайших порах, точно губка. Такой потянет в себя гниль и заразу вдесятеро сильнее печного.

Строить такую кучу мне было негде, да и столько угля не требовалось. Хватило бы горшка с крышкой, замазанной глиной, чтобы внутрь не попадал воздух. Одного горшка хватило бы на весь сарай, и еще осталось бы.

Просить готовый уголь было не у кого. Кузни стояли при полках, далеко от нас. Уголь у кузнецов шел в горн по счету. Да и жгли его в ямах, и он шел пополам с землей и золой.

Только горшка у нас не было, глиняную посуду в лагере давно расхватали полки. Да и наша печь для этого не годилась. Дым пошел бы прямо на больных, к тому же жару в ней не хватало. Жаркая печь была одна на весь лазарет, под котлами в бане у прачек.

Евсей наколол мне березовых чурок помельче, с палец толщиной. Я сложил их в мешок и пошел к Аксинье.

В бане, как всегда, стоял пар. Аксинья у котла обернулась и уперла руки в бока.

— Опять ты? Мало мне в тот раз голландца было? Чего на этот раз удумал?

— Горшок мне нужен и место у твоей печи на полдня. Уголь для больных жечь буду.

— Горшок ему! — Аксинья всплеснула мокрыми руками. — Да у меня их два и осталось, остальные девки побили. А в печи у меня щелок кипит, не до твоих углей.

— Котлам я мешать не стану, мне только в самый жар горшок поставить. Животом у меня трое мучаются, и простой уголь их уже не берет.

Аксинья поворчала, но полезла под лавку и выставила два закопченных горшка. У одного край был отбит.

— Глину вон в корыте возьми, мы ею печь подмазываем. И смотри мне, Васька. Расколотишь, так я с тебя за них спрошу.

Я плотно набил первый горшок чурками доверху. Накрыл крышкой и толсто обмазал по краю глиной, чтобы не осталось ни одной щели. Чем меньше воздуха попадет внутрь, тем лучше, так я рассудил.

Отодвинул горшок кочергой в топку, в самый жар под котлом. Девки косились на меня и шептались. Скоро глина на крышке пошла трещинами, и из них потянуло едким дымом.

Дверь бани открылась, и с холодом ввалился Митрофан. В руках он держал узел белья из своего сарая. Он сразу закашлялся от дыма и замахал рукой.

— Тьфу ты, дым-то какой! И вонь… — Он увидел меня у топки и скривился. — А, это ты, парень. Мне скоро батюшке Генриху про ревенную водку ответ держать, а ты тут горшки жжешь. На кой-они тебе? Все одно помрут твои, хоть ты весь лагерь пережги.

Ответить я не успел. В топке глухо ухнуло, и горшок разорвало. Крышка со звоном ударилась о котел, по полу брызнули черепки и горящие чурки.

Девки с визгом шарахнулись к стенам. Митрофан отпрыгнул так, что сел на лавку вместе со своим узлом.

— Ох, грехи наши, чуть не пришиб, окаянный! — Он перекрестился. — Ты что ж творишь-то?

— Горшок! — ахнула Аксинья. — Я ж говорила тебе, Васька!

Я затоптал горящие чурки и присел у топки поглядеть, что осталось от горшка. Чего-то подобного следовало ожидать. Неприятно, конечно. Но наивно было бы думать, что с первого раза все выйдет тютелька в тютельку.

Я перебрал в голове, что случилось. Береза в жару отдает пар и дым, а уходить им из горшка было некуда. Глину я положил наглухо, и пар разорвал горшок изнутри. Воздух внутрь пускать нельзя, это я рассчитал верно. А вот выход для дыма оставить не догадался.

— Второй будет целый, слово даю, — сказал я Аксинье. — В этот раз все пойдет как надо, а за этот горшок я тебе отработаю.

— Да уж будь любезен, — проворчала она, но спорить не стала.

Я набил и обмазал второй горшок так же, как первый. Только перед тем, как ставить его в топку, проткнул глину на крышке тонкой щепкой. Вышла дырка не толще соломинки. Дым через нее выйдет, а воздуха внутрь много не попадет.

Митрофан уходить не спешил. Он сидел на лавке с узлом на коленях и поглядывал на топку.

Скоро из дырки потянулась тонкая струйка дыма. Потом над ней вспыхнул синеватый огонек и заплясал на крышке. Девки снова зашептались, а Митрофан привстал.

— Это что ж у тебя там горит?

— Дым горит, что из березы выходит. Как погаснет, значит, уголь готов.

Огонек плясал долго и наконец потух. Я вытащил горшок кочергой на холодный край печи и сразу замазал дырку глиной. Сними я крышку сейчас, уголь от свежего воздуха займется и сгорит в золу.

Когда горшок остыл так, что его можно было взять в руки, я отбил глину. Внутри лежали те же чурки, только черные и легкие. Я стукнул один уголек о другой, и они звякнули. Переломил уголь, и он оказался черным насквозь, без единой серой крошки.

Девки сгрудились у меня за спиной и ахали. Аксинья вытерла руки о передник и сама осторожно взяла уголек.

— Ишь ты, звенит, — сказала она уже без всякого ворчания. — А я думала, ты мне так все горшки и перебьешь.

Митрофан подошел ближе и заглянул в горшок. Он долго молчал, потом подобрал свой узел и шагнул было к двери. У самого порога Митрофан остановился и вернулся ко мне.

— Ты это, парень… — сказал он вполголоса и оглянулся на девок. — Щепоти не отсыплешь? У меня двое тоже животом маются.

Я завернул ему в тряпку пригоршню угля.

— Истолки его в пыль и давай по ложке в теплой воде, да почаще.

Митрофан спрятал тряпицу за пазуху, кивнул и вышел, не прощаясь.

В сарае я высыпал уголь на лавку перед Прохором и Тимохой.

— Толочь надо мелко, — сказал я. — Потом просеять через холст, чтобы ни одного комочка не осталось.

— Я умею, Василий! — Тимоха уже придвинул к себе миску и деревянную толкушку. — Толкушкой его надо, а после ложкой дотереть, вот так.

Прохор покосился на свои трясущиеся руки.

— Еще чего, уголь толочь. Я тебе подлекарь, голубчик, а не мальчишка на побегушках.

— Раз подлекарь, так лучше других знаешь, как лекарство готовят, — согласился я.

Прохор фыркнул, но миску взял. Тимоха показал ему, как удобнее мять чурки толкушкой и растирать крошку. Прохор его за это обругал, но толочь все-таки стал.

Я размешал уголь в теплой воде со щепотью соли. Первым я напоил солдата у дальней стены. Питье вышло черное, и он поморщился, но выпил до дна.