В воротах верхнего сарая нам преградил путь тот самый вихрастый служитель. Увидев меня, он сразу подобрался и недобро прищурился.

— Чего ему тут надобно, дядька Митрофан?

— Не твоего ума дело, — отрезал старик. — Ступай дров наколи, да посуше выбирай. А с тобой у меня вечером будет отдельный разговор.

Вихрастый перевел взгляд со старшего на меня. Похоже, он смекнул, откуда ветер дует, но перечить при чужом не посмел — только нарочно задел меня плечом, когда протискивался в двери.

Внутри было темно и душно, тяжко несло прелой соломой и старым гноем. Больные лежали плотными рядами, и многие даже не повернули головы на скрип ворот.

Драгун лежал у дальней стены, в стороне от остальных. Это был рослый, широкий в плечах мужик с перебитым, свернутым набок носом.

Этот нос я узнал с первого взгляда. Во второй деревне у коновязи именно этот драгун долго и пристально провожал меня глазами.

Раненый метался в жару и хрипло бормотал что-то про коня. Глаза его были полуоткрыты, но ни меня, ни Митрофана он не узнавал.

— Руками ты обещал не трогать, — напомнил из-за плеча старик.

— Обещал, пока ты не позволишь. Так позволь.

Митрофан безнадежно махнул рукой, и я откинул рогожу.

Штанина на раненом была распорота до самого пояса, бедро сильно раздулось и налилось багровой краснотой. Входная рана темнела посередине на внешней стороне бедра, из нее сочился густой желтый гной.

Первым делом я нащупал пульс на стопе, за внутренней косточкой лодыжки. Жилка под пальцами билась часто, но ровно, а сама стопа оставалась теплой. Значит, главная бедренная артерия цела и кровь до низа ноги доходит.

Затем я сравнил обе ноги по длине. Раненая не стала короче здоровой, и стопа не вывернулась наружу, как это почти всегда бывает при переломе бедра. Я осторожно надавил ладонью вдоль бедренной кости — драгун глухо застонал, но хруста отломков не было. Кость уцелела.

Больше всего я боялся «антонова огня» — газовой гангрены, когда ткани начинают гнить заживо без доступа воздуха. При ней кожа под пальцами похрустывает от пузырьков газа, а от раны тянет приторно-сладкой гнилью.

Я низко наклонился к ране и принюхался. Пахло обычным гноем, без сладковатой гнили, и края раны под пальцами не хрустели. Выходного отверстия нигде не было — выходило, пуля застряла глубоко в толще мышц.

Рядом на соломе валялся свернутый кафтан драгуна. На суконной поле кафтана была дыра от пули с рваными краями, и хорошего клочка ткани в середине не хватало. Значит, тупая свинцовая пуля утащила этот пропитанный конским потом и грязью кусок сукна за собой на самое дно раны. Именно эта гниющая тряпка внутри сейчас и давала такой страшный жар.

— Батюшка Генрих железным щупом пробовал? — спросил я. — Длинным таким, с шариком на конце?

— Пробовал, — кивнул Митрофан. — Сказал, ушла пуля глубоко в мясо, искать там нечего.

Я внимательно посмотрел на вытянутую ногу драгуна. Подстрелили его верхом в седле, когда нога была согнута в колене и бедре. А когда раненого уложили на лавку и ногу выпрямили, мощные пласты бедренных мышц сдвинулись и намертво перекрыли раневой ход. Фогель тыкал прямым щупом в выпрямленную ногу и, конечно, упирался в сместившуюся мышцу.

Вдруг драгун в беспамятстве мертвой хваткой вцепился мне в запястье. Силы в его пальцах даже в горячке оставалось немало.

— Не дам… — прохрипел он, глядя сквозь меня. — Ногу резать не дам…

— Никто ее не тронет, — твердо сказал я. — Лежи спокойно, брат.

Пальцы его разжались не сразу. На соседней лавке у стены уже лежала приготовленная к утру тяжелая пила с бурой ржавчиной на зубьях.

— Выходит, у вас он до утра все равно не доживет? — спросил я Митрофана, поднимаясь.

— К петухам отойдет, как пить дать.

— Тогда отдай его в мой сарай. Тебе же меньше возни с пилой, и лишнего покойника на твой счет не запишут.

Митрофан изумленно уставился на меня, потом перевел взгляд на бредящего драгуна.

— Так ведь батюшка Генрих резать велел!

— Он велел резать, потому что списал мужика со счетов. Вот и доложи ему, что безнадежного забрал к себе упрямый Васька. Голландец только порадуется, что завтра повесит на меня лишнего мертвеца.

Старик поскреб бороду и с сомнением покосился на пилу.

— Ладно, схожу доложу, — проворчал он наконец. — Только чур, коли он у тебя до утра помрет, меня не приплетай.

Фогель уступил раненого не глядя. По словам Митрофана, штаб-лекарь даже посмеялся, что ученику Келлера мало своих покойников в гнилом сарае. Мы с Гришкой бережно перенесли тяжелого драгуна к себе на носилках из рогожи, вместе с его кафтаном. Потом я сразу отправился к немцу.

Келлер сидел у себя за столом над отчетами и поднял голову, только когда я притворил за собой дверь.

— Иван Федорович, у меня новый больной, — с порога начал я. — Драгун из разъезда, пуля в бедре, ранен двое суток назад. Мне нужны ваши длинные пулевые щипцы.

— Драгун? — Келлер отложил перо и нахмурился. — Уж не тот ли самый, которому Хендрик назначил отнять ногу?

Значит, слух уже дошел и до него. Хитрить смысла не было.

— Тот самый. Ногу ему можно сберечь.

— Сберечь? — переспросил немец. — Вассили, рана гниет вторые сутки. Жар, гной, бедро разнесло. По всем лекарским книгам такую ногу должно отнимать немедленно, пока антонов огонь не пошел в кровь. — Он помолчал и добавил тише: — В этом случае Хендрик, как мне ни горько признавать, совершенно прав.

Я был готов к этому разговору. Келлер не защищал Фогеля. Его просто десятилетиями учили, что при гниющей ране пила часто остается единственным спасением от заражения крови. Только у этого драгуна был другой случай.

— Книги правы, если раздроблена кость или перебита крупная жила, — спокойно возразил я. — А кость у него цела, я проверил: нога не укорочена и стопа не вывернута. И пульс на стопе бьется четко, значит, кровь идет как положено.

— Отчего же тогда такой жар и гной, Вассили?

— Пуля пробила полу кафтана и утащила за собой в рану кусок грязного сукна. Внутри гниет эта тряпка, а не само мясо. Вытащим ее вместе со свинцом, дадим гною свободный сток — и жар спадет.

— Хендрик искал пулю щупом и не достал, — Келлер постучал пальцами по столешнице. — С чего ты взял, что сыщешь ее ты?

— Хендрик искал на вытянутой ноге. А драгуна подстрелили верхом в седле, когда бедро было согнуто. Стоит согнуть ногу под тем же углом, и мышцы сами откроют прямой ход к пуле.

Келлер пристально посмотрел на меня. Довод был простой и наглядный — я видел, что немец задумался.

— А если ты ошибаешься и он умрет у тебя под рукой? — спросил он наконец. — Ты подумал, что тогда скажет Хендрик?

— Скажет, что самонадеянный ученик зарезал солдата.

— И скажет он это не мне в четырех стенах. — Келлер поднялся и прошелся по избе. — Через четыре дня из штаба дивизии прибудет секунд-майор проверять, чей сарай справился лучше — твой или Митрофана. Хендрик с радостью предъявит ему твоего умершего драгуна.

Четыре дня. Вот я и узнал точный срок, который остался у меня в запасе.

— Тем более надо резать сейчас, Иван Федорович. Живой драгун на двух ногах убедит штабного майора куда лучше любых бумаг.

Немец остановился напротив меня и спросил в упор:

— Скажи мне, Вассили… Зачем тебе понадобился именно этот драгун?

Ответить правду я не мог: чем меньше Келлер знал о моем прошлом, тем безопаснее было для него самого.

— Затем, Иван Федорович, что вы сами в первый день сказали: порядок в шпитале — это когда люди не умирают. Фогель поленился пулю поискать и готов сжить солдата со свету под пилой, да еще и смеется над нами. А мы завтра покажем ему этого драгуна живым и с целой ногой.

Келлер тихо хмыкнул — ответ пришелся ему по душе, и расспрашивать дальше он не стал. Подойдя к своему дорожному погребцу, он откинул крышку и вынул длинные стальные щипцы. Инструмент был длиной в полторы ладони, с узкими ложкообразными губками и мелкой насечкой на концах. Для глубокой раны они были грубоваты, но ничего лучшего во всем лагере все равно не нашлось.