— Валенки у тебя, Степан, ещё при моём отце подшиты.

— Подшиты, значит, крепкие, — не сдавался он.

Я только улыбнулся в ответ, и Степан окончательно растерялся.

— Неожиданно это, барин, — выговорил он и переступил с ноги на ногу. — Сколько служу, а такое в первый раз.

— Так и быть, времени тебе подумать до вечера. Но не больше. И чтобы нормальное что-то придумал, а не новую сковородку.

— Скажете тоже, барин, — выдохнул Степан.

Он ушёл, прижимая корзину к животу, и в дверях ещё раз оглянулся, проверяя, не шучу ли я.

Едва за Степаном закрылась дверь, в кабинет постучал Виктор.

— Сева, брат мой кланяется, — начал он с порога. — С землями, которые ты ему отдал под присмотр, справляется. Вот отчёт пришёл.

Он положил передо мной толстый конверт, перевязанный бечёвкой. Я кивнул ему, но уходить Виктор не спешил.

Он остался у стола, заложив руки за спину, и смотрел мимо меня в окно. Сокольников редко мялся, поэтому я сразу понял: дело нечисто

— Рассказывай, — велел я, кивнув на стул.

Виктор сел на самый край, упёршись локтями в колени.

— Есть две проблемы, обе всплыли сегодня утром, — сказал он. — Одну из них хотела сообщить тебе Варвара, но я перехватил её по пути сюда и сказал, что передам сам.

— Хорошо, — ответил я. — Начинай с любой.

Прежде чем слушать, я развязал бечёвку и вынул из конверта несколько исписанных листов. Писал Павел коротко. Мельница на запруде мелет, а целительский пункт в бывшем доме Кузьмы принимает больных три раза в неделю. Лесопилку Павел обещал к весне поставить на ход, если я пришлю ему пилы. Я мысленно записал это в прибыль и отложил листы на край стола.

— Во-первых, брат передавал, что на бывших тумалинских землях ходят странные люди, — заговорил Виктор. — И расспрашивают они даже не о тебе. О самой земле.

— Интересно, — кивнул я. — Дальше.

— Трое их. Одеты по-городскому, сапоги справные, за постой платят серебром и не торгуются. Ходят по деревням вторую неделю.

— Что спрашивают?

— Где старые родники били. Где по зиме снег не лежит. Старикам по гривеннику дают, чтоб те вспоминали получше.

— Павел с ними говорил?

— Говорил, — Виктор потёр шрам. — Назвались землемерами из губернии, а бумаги показывать не стали. Один при себе устройство носит, с медными стрелками под стеклом, и всё в него смотрит.

— Пусть Павел их не трогает. Здесь я сам разберусь.

— Он так и думал, — кивнул Виктор. — Я ему сегодня же отпишу.

— А вторая новость? — спросил я.

Виктор поморщился и поднял на меня глаза.

— Варвара жалобу несла, — сказал он. — Про кухарку новую.

Я сразу насторожился. Новая кухарка работала у нас вторую неделю. Её прислали по письму Аграфены Ильиничны.

Готовила она хорошо, в этом я уже успел убедиться. Похлёбка для бессолевого стола выходила у неё сытной, хотя соли в ней не было ни крупинки.

— Что ж случилось? — спросил я.

Виктор помолчал, подбирая слова, и потёр ладонью колено.

— Пациенты из сердечного корпуса утверждают, что травит она их. Три человека пожаловались.

Глава 7

Я отложил отчёт Павла на край стола и какое-то время молча смотрел на Виктора.

— Травит, — повторил я. — Чем, по их словам?

— Похлёбкой, — Виктор поморщился. — Вчера за обедом сердечным подали бессолевую похлёбку, а к вечеру троих обсыпало. Чешутся, у одного глаза заплыли. Говорят, кухарка что-то в котёл подсыпала.

— А остальные, кто ел ту же похлёбку?

— Про остальных я не спрашивал, — признался Виктор. — Я ж охотник, Сева, а не лекарь. Я и про подарки ничего не понимаю, а меня Степан с утра уже дважды спросил, что ему у тебя просить.

— И что ты ему сказал?

— Ружьё, — Виктор пожал плечами. — Что ещё мужику просить?

Дверь распахнулась, и в мой кабинет, даже не постучав, влетела Варвара, раскрасневшаяся от мороза, с исписанным листком в руке.

— Всеволод Сергеевич, раз уж меня до вас не пустили, я хоть бумагу донесу, — выпалила она и выразительно покосилась на Виктора. — Здесь всё записано.

— Читай.

— Сыромятников, отставной почтмейстер, — Варвара разгладила листок на колене. — Волдыри по груди и рукам, веки опухли так, что глаз не открыть. Купеческая вдова Чижова, у неё губы раздуло, и чешется вся. И молодой канцелярист из казённой палаты, у того резь в животе, рвало его дважды. Волдыри тоже есть.

— Когда началось?

— Через час после обеда, у всех троих сразу. Ночью они ко мне по очереди стучались. Я им примочки дала и ромашку, к утру полегчало. А утром они уже всем корпусом решили, что их травят.

— А что ещё они ели вместе с похлёбкой?

— Кашу и кисель. То же самое, что и весь корпус.

Если бы кухарка подсыпала в котёл отраву, сегодня утром лежал бы весь корпус, а жаловались мне только трое.

— Есть ещё одно, — Варвара замялась и сложила листок вчетверо. — Больные говорят, кухарка из Саратова, а там рыбой торгуют. Красную рыбу вспомнили. Тогда ведь тоже некоторые сперва думали, что простуда.

Красную рыбу в губернии помнили все. Я тоже. Та болезнь узнавалась по особой искре у сердца, которую видит только лекарское чутьё, и пропустить что-то подобное второй раз мне не хотелось.

— Пойдём, — сказал я и поднялся из-за стола. — Посмотрю сам. Виктор, отпиши брату, как договорились, и пусть держится от этих землемеров подальше.

— Отпишу, — кивнул Виктор и задержался у двери. — И ещё, Сева. Павел пишет, у того землемера стрелки под стеклом дрожат, когда он к старым родникам подходит. Старики сами видели. У одного колодца, говорят, стрелка аж по кругу пошла.

— Где родник старый и где снег по зиме не лежит, там она и пойдёт по кругу, — сказал я. — Ищут они то же самое, что есть у меня в лесу.

Виктор помолчал, потёр шрам и вышел следом за нами.

По дороге к корпусу Варвара не отставала от меня ни на шаг и всё заглядывала мне в лицо.

— Вы ведь уже что-то поняли, Всеволод Сергеевич?

— Пока только одно, — сказал я. — Будь яд в похлёбке, слегли бы все, кто её ел. А тут из двадцати человек слегли трое. Значит, проверять надо саму троицу.

Сердечный корпус я отвёл тем, у кого больное сердце или скачет давление, и все они сидят у меня на бессолевом столе, потому что соль для них хуже любого яда.

В сердечном корпусе пахло камфорой и мятой, и в коридоре меня встретила Лиза, которая пришла сюда раньше всех.

Браслет на моём левом запястье отозвался ей тихой тёплой нотой, и Лиза на миг опустила глаза.

— Варвара уже знает, — сказала она вполголоса. — Увидела утром мой рукав и чуть жалобу свою не выронила.

— Значит, к вечеру будет знать весь санаторий.

— К вечеру? — Лиза покачала головой. — К обеду. А всех троих я положила в одну палату. Сыромятников сам потребовал, говорит, помирать в одиночку ему скучно.

— Помирать он не будет, — сказал я. — Сейчас посмотрим, отчего он чешется.

В палате на койках сидели трое больных, и при виде меня все разом заговорили.

— Барон! — громче всех возмущался Сыромятников, сухой старик с опухшими веками. — Отравила нас саратовская! Я её взгляд сразу приметил, глаз у неё недобрый!

— Евграф Порфирьевич, а что у неё за взгляд? — спросил я, садясь на табурет возле его койки.

— Так ведь… — старик осёкся. — Ну, такой. Саратовский.

— Гнать её надо, барон, — слабым голосом поддержал его канцелярист. — Пока весь корпус не перетравила.

— А вдруг её нарочно к нам подослали? — прошептала Чижова. — Мне соседка сказывала, в Волгине у графа тоже прислугу подкупили.

— Сначала я посмотрю вас всех, а потом решим, кого гнать, — сказал я. — Договорились?

Сыромятников проворчал что-то себе под нос, но руку мне протянул.

Вдова Чижова на соседней койке всхлипнула и прижала платок к раздутым губам, а молодой канцелярист у окна только сглотнул и отвернулся к стене.

Я взял руку Сыромятникова и закатал ему рукав до локтя. Кожа была усыпана волдырями, бледными в середине и красными по краям, и я видел, как один из них расползается шире прямо у меня на глазах.