— С тем же знаком?

— С тем же. Круг и две черты.

Они шли ко мне по прямой, от колодца к ключу, и метки на деревьях ставили, ориентируясь по стрелке живомера.

— Скажи мне одно, Ярослав, — попросил я. — Земля чужих всегда показывает. Почему этих она не показала?

— Я у колодца следы нашёл, хозяин, — Ярослав присел и начертил пальцем на снегу подкову. — На каблуках у них медь. Подковки. Через медь земля не слышит, кто по ней идёт.

— Вот отчего они ходят тихо, — хмыкнул я.

Тишь всё это время лежала у ног Ярослава и шипела куда-то мимо меня, в сторону купален.

— Чего она? — спросил я.

— Не знаю, хозяин. Как я пришёл, так и шипит.

— Чужих чует, — решил я. — У ключа этой ночью натоптано было порядком.

Ярослав помолчал, глядя в землю, и снег на его плаще понемногу таял.

— Хозяин, я ушёл, а они пришли, — сказал он наконец.

— Я сам тебя туда послал, — ответил я. — И ты принёс мне то, что я просил. Теперь я знаю, по какой линии они ко мне следовали. Ты молодец, всё сделал правильно.

После обеда я позвонил в имение князя Радомирского, и к аппарату долго никто не подходил. Потом в трубке треснуло, и Миша откашлялся мне прямо в ухо.

— Сева? — он узнал меня сразу. — Ты чего средь бела дня звонишь? Деду опять плохо?

Деду уже давно плохо, если учесть, что он призрак, но эту шутку я решил не озвучивать.

— Деду хорошо, он ночью меня воспитывал. Войлок давно проверял?

— В субботу. Цел, как новенький. А что?

— Проверь сегодня ещё раз. И в среду тоже.

В трубке стало тихо, и я слышал только треск на линии.

— Что стряслось, Сева? — спросил Миша совсем другим голосом.

— Ржевуцкий передавал князю поклон. Сам, этой ночью, у меня в лесу.

— Сам? — Миша помолчал. — Вот же пакость вежливая. Ты его поймал?

— Ушёл через раму. Слушай меня внимательно. Если войлок хоть дрогнет, звонишь сразу.

— Помню, — буркнул Миша.

— И гостей из Петербурга в дом не пускай. Особенно приятных.

— Сева, у нас тут снег по пояс, какие гости, — фыркнул Миша. — Ладно, понял я. Сегодня проверю и вечером тебе позвоню.

— Князю кланяйся.

— Поклонюсь, — Миша хмыкнул. — Только про Ржевуцкого ему не скажу. У него сердце.

Вечером Миша перезвонил и коротко сказал, что войлок цел. Спать я лёг пораньше, потому что с прошлой ночи так и не сомкнул глаз.

Лиза разбудила меня в третьем часу ночи, и в дверь она стучала кулаком.

— Сева, Нил не просыпается!

В угловую палату я прибежал в одной рубахе и в валенках на босу ногу, и Лиза влетела следом за мной.

Палата была наполнена сладким цветочным запахом, от которого першило в горле, и я узнал его с порога. Так пахло в спальне княжеского сына и под колодцем в деревне на корне.

Нил лежал на спине, укрытый своим пальто, и в свете лампы я увидел, что лицо у него серое и гладкое.

— Уснул после полуночи, — Лиза схватила его запястье и считала, шевеля губами. — Первый раз за сутки. Дышал ровно, я отошла к столу. А сейчас сорок ударов, и всё реже.

Я тряхнул его за плечо, потом сильнее, и голова парня мотнулась по подушке, но глаза так и не открылись.

Точно так же лёг спать и не проснулся сын князя Радомирского. Во сне умер и граф Озёров, которого Астахов называл здоровым и крепким.

Я посмотрел на Нила вторым зрением, тем, которым вижу больного насквозь. От его груди вниз, сквозь половицы, уходила тонкая серая нить, не толще волоса, и по ней медленными толчками утекало из парня что-то тусклое.

Приглядевшись, я понял, что нить выходит из пальто, которым Лиза укрыла его на ночь.

Я сорвал пальто с Нила, нащупал под подкладкой что-то угловатое и рванул ткань.

Мне в ладонь выпала маленькая шкатулка тёмного дерева, тёплая, и пальцы мои сразу нащупали на дне знакомое клеймо.

— Это что? — шёпотом спросила Лиза.

— Шкатулка, — сказал я. — У сына князя на полке стояла точно такая же. Она привязывается к человеку и ждёт, а когда с того конца позовут, начинает тянуть из него силу во сне. Ящик в земле принимает всё, что она вытянула.

— Какой ящик, Сева? Ты же его выдрал.

Я опустился на колени и положил руку на половицы. Корни под двором отозвались мне сразу, и я почувствовал, как глубоко под ними, в мёрзлой земле, тянется что-то тонкое и чужое.

Нить уходила от санатория в сторону купален, туда, где я прошлой ночью выдрал из земли ящик и решил, что дело сделано.

Ящиков у ключа с самого начала было два.

Неясно лишь одно. Почему мы не заметили второй?

Глава 9

Ночь выдалась холодная, и мороз пробирал даже сквозь тёплую одежду. Вениамин уже сотню раз пожалел, что вышел из натопленного санатория и отправился в такую даль на ночь глядя.

Шарф он намотал до самого носа, и от дыхания шерсть покрылась инеем. Пальцы в рукавицах давно перестали чувствовать ручку корзины, и он то и дело перехватывал её другой рукой, чтобы не уронить в снег.

В эти места он захаживал уже не впервые. И каждый раз дорога занимала по-разному: однажды он дошёл за полчаса, а в другой раз проплутал до полуночи.

Тропы под ногами тоже всякий раз ложились по-разному. Вениамин мог бы поклясться, что лес сам прокладывает их заново. А может быть, так оно и было на самом деле.

Лес здесь был магический, это Вениамин знал. Вся эта часть леса, по которой он сейчас шёл, слушалась одной-единственной хозяйки.

Ели стояли по обе стороны тропы плотной стеной, и снег на их лапах лежал нетронутый. Где-то в глубине чащи гулко треснул от мороза ствол, и Вениамин вздрогнул всем телом.

Сердце у него колотилось часто и гулко, и списать это на одну только дорогу у Вениамина не получалось.

В санатории сейчас было не до него. Второй день подряд барон с Сокольниковым и егерями ходили к ключу у купален и искали в мёрзлой земле то, чего найти никак не могли.

Варвара за ужином шёпотом пересказывала брату новости про второй ящик, а Вениамин кивал и ел молча, потому что думал совсем о другом.

Тропа вильнула между двумя старыми елями, и он остановился, чтобы перевести дух. Снег здесь лежал глубже, по колено, и каждый шаг давался ему с трудом.

Вениамин обернулся и увидел позади ровную снежную гладь, на которой не осталось даже его собственных следов.

Он поёжился и пошёл дальше, крепче прижимая к себе корзину.

Первый раз он пришёл сюда вскоре после того дня у новой рощи за межой, когда на обратном пути друидка уснула у него на плече. Тогда Ярина продержала его на морозе четверть часа и выгнала, не дав даже отогреться. Во второй раз она вынесла ему кружку горячего отвара и выпила свою, стоя рядом и не говоря ни слова.

Наконец ели расступились, и Вениамин вышел на поляну, где под снегом стояли три избушки с низкими крышами.

Привычного света здесь не было, ни электрического, ни магического. Светился только мох, которым поросли брёвна избушек и стволы вокруг поляны.

Зимой мох горел куда тусклее, чем летом. Зеленоватое сияние едва пробивалось сквозь иней и ложилось на снег бледными пятнами, и в этом свете поляна казалась пустой.

Вениамин шагнул к избушкам, и снег под валенком громко хрустнул.

— Зачем явился? — раздался позади строгий голос.

Вениамин сглотнул и медленно обернулся.

Ярина стояла в двух шагах от него, на том самом месте, где он только что прошёл. Подошла она совсем бесшумно и не оставила на снегу ни одного следа.

— К тебе пришёл, — честно ответил Вениамин, глядя ей в глаза.

Ярина смотрела на него в упор. Глаза у неё в свете мха казались темнее обычного, и он продолжал в них всматриваться, хотя и сам уже считал это неприличным.

Щёки у него горели, хотя мороз к ночи только крепчал.

— Я же ещё в прошлый раз сказала, что делать тебе здесь нечего, — хмыкнула Ярина и скрестила руки на груди.

— А я тогда ответил, что есть что, — сказал Вениамин. — Как минимум увидеть тебя.