— Я ценю и тебя, и свою невесту, — продолжил он. — А потому мы сейчас поступим так. Я сделаю вид, что никакого разговора не было, и просто заберу этот ящик. Договорились?

Она снова кивнула, на этот раз почти незаметно. Говорить она больше не могла, горло перехватило.

Потом развернулась и направилась к окну, стараясь не спешить. Ноги у неё вдруг стали тяжёлыми, и каждый шаг до подоконника давался с трудом.

Она понимала, что проиграла начисто, и это было обидно до слёз, которых она, разумеется, не покажет.

Только и это она переживёт, никуда не денется. Переживала же она всё, что случалось с ней прежде.

Пальцы её коснулись оконной рамы, и мёрзлое дерево ответило ей привычно и спокойно.

— Ярина, — окликнул её Дубровский.

Она обернулась, так и не убрав руки с рамы.

Он сидел всё так же, только в уголках глаз у него собрались морщинки, и Ярина не сразу поняла, что барон над ней не смеётся.

— У Вениамина тоже чистая кровь. Он из знатного рода, хоть и не наследник. Даже если первые дети не родятся друидами, шанс у вас всё равно будет немалый.

Ярина открыла рот, закрыла его и ничего не ответила, потому что слова у неё вдруг кончились. Она перекинула ноги через подоконник и выскользнула наружу, в мороз. Лиственная шуба зашуршала о раму, и окно за её спиной мягко закрылось.

Самое обидное заключалось в том, что Вениамин ей и правда нравился. Но до сегодняшнего дня у неё был весомый повод ему отказывать. Теперь и этот повод исчез.

Я помотал головой и поднял со стола принесённый Яриной ящик. С него всё ещё капало, и на отчёте Павла под ним осталось пятно. Но это уже неважно.

Случившегося следовало ожидать. Ярина была неисправима с первого дня нашего знакомства. После помолвки с Лизой, а иначе благословение Ладены и не назовёшь, она перестала считать себя моей возможной супругой. Зная её нрав, я сомневался, что от второго — от наследника — она отступится.

Впрочем, это уже была проблема будущего Всеволода, а никак не нынешнего. В прошлой жизни я часто так говорил себе, когда хотел что-то отложить, и чаще всего будущий Всеволод разбирался с этим без особых потерь.

Я сунул ящик под мышку и вышел через чёрный ход на задний двор. Снег там был утоптан, у поленницы курился дымок от бани, и солнце било прямо в глаза.

Данилу я нашёл у конюшни за работой. Он колол лёд в поилке и, судя по паре над корытом, грел воду ладонью, чтобы конюхам не возиться с котлом.

— Данила, бросай корыто, — позвал я. — Есть работа для твоего огня.

Он поднял голову, увидел, что я несу, и сразу посерьёзнел. Данила знал о произошедшем, и объяснять ему не пришлось.

Ящик я поставил на голую землю за поленницей, подальше от построек. Данила стянул рукавицы, сунул их за пояс и вытянул над крышкой обе ладони.

Белый огонь лёг ровно, без дыма и треска. Снег вокруг ящика осел и потёк ручьями, а сама оковка покраснела по краям.

— Плохо поддаётся, — сквозь зубы сказал Данила.

— Почему?

— Сопротивляется. Будто живой.

Я потянулся к горящему ящику лекарским чутьём, и внутри что-то сжималось и тянулось вниз, к земле, туда, где под снегом бежали к купальням водяные жилы. Тянулось оно упрямо, но огонь Данилы держал его крепче.

— Дави сильнее, — велел я.

Данила кивнул, расставил ноги пошире и прижал ладони почти к самой крышке. Пламя у него в пальцах стало ещё ярче, и через минуту ящик с треском лопнул.

Изнутри потянуло сладким цветочным запахом. От ящика остались почерневшая оковка и горка серой золы, которая всё никак не желала остывать.

— Оковку закопай за оврагом, — велел я. — Подальше от любого ключа. Золу туда же.

— Сделаю, Всеволод Сергеевич.

Данила отряхнул руки и улыбнулся мне во весь рот, довольный собой.

— Всеволод Сергеевич, а вы меня огненный шторм делать научите?

Я едва не поперхнулся морозным воздухом от такой просьбы. Странные сегодня у всех желания.

— Зачем? — задал я резонный вопрос.

— Ну как же? На нас враги напали, а я такой — хоп! — Данила щёлкнул пальцами, и с них сорвалась белая искра. — Щелчком пальцев, и их нет.

Я невольно улыбнулся, потому что звучало это очень наивно, только ответить в том же духе я не мог. Сказать надо было так, чтобы Данила задумался.

— Щелчком пальцев гасят и врагов, и тех, кто рядом с ними стоит, — сказал я. — Ты это лучше меня знаешь. Не говоря уже о плате, что требует магия подобного масштаба.

Улыбка у Данилы погасла, и он опустил глаза на свои ладони. Сгоревший вагон он помнил хорошо.

— Огненного шторма обещать не могу, — продолжил я мягче. — Поищу другие приёмы. Всё, что было в библиотеке Валерьяна, мы с тобой уже прошли. Тебе и правда пора учиться дальше. Возможно, даже выпишем преподавателя из столицы.

Глаза у Данилы снова загорелись.

— Преподаватель… Да я ж вам век обязан буду!

— Подожди с обязанностями. Сперва я узнаю, что да как.

— Да-да, конечно!

Данила подхватил лопату для оковки и поспешил прочь, то и дело оглядываясь через плечо. Было видно, что он опасается, как бы я не передумал.

Я обошёл дом и вышел на передний двор, направляясь к санаторию.

У крыльца толклись ребятишки из Васильевки, человек десять, в тулупчиках не по росту и в отцовских шапках. Они водили хоровод вокруг нашей светящейся ели, хотя на дворе стоял белый день, и зелёный свет мха на солнце был почти не виден.

Степан стоял рядом с ними и, завидев меня, сразу подошёл.

— Говорил я им, барин, что лучше вечером приходить, красочнее будет, — развёл он руками. — Да куда там. Про светящуюся ель услыхали и вперёд меня прибежали.

— Пусть смотрят. Ель не убудет.

— Я им вон игрушек навешал, чтоб хоть днём нарядно было, — Степан кивнул на нижние лапы.

На ветках висели его хвойные человечки с шишками вместо голов, те самые, что он вязал для палат. Ребятишки трогали их и шёпотом спорили, который из них главный.

— Это не дело, — хмыкнул я.

Степан сразу сник и потёр ладонью затылок.

— Неказистые вышли, барин? Вы скажите, я что-нибудь другое попробую…

— Нет-нет, фигурки твои очень даже хороши, — успокоил я его. — Только дети тоже заслужили подарок. Настоящий, в праздник.

Степан уставился на меня ошарашенными глазами, и рот у него приоткрылся.

— Барин, да они ж вам этого никогда не забудут. Им родители самое большее деревянную лошадку дарят, если не ложку. А то и сами игрушку вырежут, вон как я.

Маленькая девчонка в платке до бровей подбежала к Степану и подёргала его за рукав.

— Дядь Степан, а к ночи ёлка ещё ярче будет?

— Будет, будет, — пообещал Степан и погладил её по макушке. — Беги к своим.

Девчонка убежала, и я проводил её взглядом до самого хоровода.

— Давай сделаем так, — сказал я. — Поедешь в город, сам выберешь игрушки получше. Потом сам и подаришь.

— Как же я… — запнулся Степан. — Как же сам, барин? Это ж ваш подарок.

— А я в столице буду. Уверен, ты моё поручение лучше прочих исполнишь.

Степан помолчал, переминаясь с ноги на ногу, и наконец кивнул. Плечи у него расправились, и он даже выше стал на полголовы.

— Исполню, барин. Самых лучших привезу, с колёсиками, коли денег хватит.

— Хватит. Ступай к Сухомлину за деньгами. Скажешь, что я велел и чтобы не жался.

Степан поклонился и почти бегом отправился искать распорядителя. Я посмотрел ещё немного на хоровод вокруг ели и пошёл туда, куда и собирался, в санаторий.

В угловой палате пахло мятой и камфорой. Лиза сидела у койки Нила с часами в руке и подняла на меня взгляд, едва я переступил порог.

— Как он? — спросил я.

— Пульс крепче, — ответила она. — Растёт с полудня, понемногу, но ровно. Дыхание глубже стало. Только просыпаться он пока не спешит.

Значит, улучшение началось как раз тогда, когда Данила уничтожил ящик.

Я подошёл к койке и присел на край табурета. Нил лежал на спине, обожжённые руки в бинтах поверх одеяла, и землистый цвет понемногу сходил с его лица. Серая нить, что раньше уходила от его груди в половицы, исчезла без следа.