Выбрав слепую зону на стыке рельсов, я принялся лихорадочно выгребать камни из-под шпалы. Достал из мешка серые, пористые бруски тола. Пальцы ощутили шершавую, крошащуюся поверхность кустарного литья. Сложил две шашки вместе, плотно выровнял грани.

Теперь самое сложное. Из кармана я извлек потертую жестянку из-под монпансье, аккуратно, чтобы не звякнуть, достал тускло блеснувшую медную гильзу капсюля-детонатора. Вгонять его в криво высверленное гнездо нужно было с дьявольской осторожностью — чуть перекосишь, надавишь сильнее, и от меня даже ботинок не останется. Затаив дыхание, я вогнал капсюль между шашками. Достал моток жесткого шпагата и накрепко стянул заряды, чтобы не развалились.

Следом пошел просмоленный бикфордов шнур, густо пахнущий дегтем. Я отмерил нужную длину, закрепил у капсюля и, достав нож, коротким движением срезал второй конец наискось, обнажив черную пороховую сердцевину — чтобы искра гарантированно пошла внутрь. Присыпал заряд пылью и мелким щебнем, тщательно маскируя следы, оставив снаружи только самый кончик шнура.

В этот момент рельс подо мной едва заметно завибрировал. Вибрация стремительно нарастала, превращаясь в низкий гул. Со стороны сосны, где сидел Максимка, долетел условный сигнал — короткая птичья трель. Идет!

Земля уже ощутимо дрожала. Из-за поворота, изрыгая в вечереющее небо густой черный дым, тяжело вывалилась бронированная морда немецкого паровоза, тянущего за собой бесконечную вереницу вагонов.

Времени в обрез. Я прижался к щебенке, доставая трофейную зажигалку. Расстояние стремительно сокращалось. Нужно было поджечь ровно в тот момент, чтобы шнур прогорел как раз под передними колесами паровоза.

Чиркнул колесиком и поднес пламя к косому срезу. Шнур жадно плюнул искрами, зашипел, и веселый огонек резво побежал к заряду.

Я подхватил пустой мешок и кубарем скатился по откосу, растворяясь в густой траве. Бегом, пригибаясь к самой земле, бросился к своим и с размаху рухнул на позицию рядом с Лизой.

Я передернул затвор, стиснул зубы и, не отрывая взгляда от замаскированного стыка рельсов, хищно прищурился, отсчитывая про себя последние секунды. Ну, давайте, суки. Сейчас вы попляшете.

Глава 7

Рогачевский, Бобруйский районы

26 мая 1942 года

Мы втянулись в ритм. Лиза двигалась чуть в стороне, бесшумной тенью скользя между деревьями, держа свою снайперскую винтовку наготове — она контролировала фланги. Михась и Максимка замыкали нашу небольшую колонну, следя за тылом.

Вспышка на долю секунды выбелила лес, ослепив, а следом тугой, почти осязаемый воздушный таран обрушился на нас. Взрыв ударил по ушам так, что мир мгновенно оглох, сотряс землю и жестоко выбил весь воздух из лёгких.

Тяжелый паровоз, еще мгновение назад был несокрушимым стальным левиафаном, мчащим напролом тараном, резко и нелепо дёрнулся. Его колёса рухнули в пустоту разорванного стыка. Под дикий визг рвущегося металла многотонная туша клюнула носом, взрывая щебенку, и начала тяжело заваливаться под откос.

Набравший ход эшелон по инерции начал пожирать сам себя. Вагоны с чудовищным грохотом налетали друг на друга, сминаясь и вставая на дыбы в смертельной воронке. Хлипкие деревянные борта разлетались на щепки: с открытых платформ срывались с креплений тяжелые артиллерийские орудия, а из раскуроченных вагонов сыпались и разлетались ящики с провизией, амуницией и снаряжением, хороня под искореженной сталью жизненно важный для врага груз. Грохот стоял такой ужасающий, что казалось, раскололось само небо.

Я лежал, намертво вжавшись щекой в прелую землю, инстинктивно накрыв голову руками, и всем телом чувствовал, как по дрожащей почве одна за другой прокатываются тяжелые волны от рушащегося состава. На зубах скрипела поднятая взрывом земляная пыль и мелкое крошево с насыпи. Нос забило едкой, удушливой гарью сгоревшего тола и влажной тяжестью раскаленного пара.

Осторожно приподнял голову. Смахнул с лица налипшую грязь и посмотрел на пути. Там, где еще минуту назад несся ровный эшелон, теперь дыбилась чудовищная пылающая свалка. Из пробитых топливных цистерн, вклинившихся между товарными вагонами, хлестало горючее. Оно мгновенно занялось жирным, коптящим пламенем. Пламя жадно лизало искореженный металл и сухие доски разбитых платформ. Где-то в глубине завала от высокой температуры уже начал рваться перевозимый боекомплект — сначала одиночными, хлесткими хлопками, а затем злой, непрерывной трескотней.

Пляшущие оранжевые всполохи освещали изуродованную насыпь, выхватывая из густеющего вечернего сумрака мечущиеся, охваченные паникой тени. Немцы — те, кому посчастливилось уцелеть в этой мясорубке крушения, — с истошными воплями вываливались из разбитых теплушек и из-под обломков. Контуженные, в разорванных шинелях, обезумевшие от ужаса и боли, они слепо метались на фоне ревущего огня, представляя собой идеальные, контрастные мишени. Палец сам ложился на спусковой крючок. Перестрелять бы гадов. Но не сейчас. Откроешь огонь сейчас — выдашь группу, завяжешь бой и останешься ни с чем. А нам позарез нужен был груз.

— Пошли! — хрипло выдохнул я, рывком вскакивая на ноги. Адреналин махом стер и затекшую спину, и страх. — Без приказа не стрелять! Живо! Берём всё: стволы, патроны, жратву, бинты — и уходим! Лиза — прикрывай!

Мы кинулись к разбитому эшелону. Дым и жар ударили в лица плотной стеной, ослепляя и выжигая кислород из лёгких. Искореженные остовы вагонов громоздились друг на друге, образовав гудящий, пылающий лабиринт из рваного металла и раскалённого дерева. В ушах стоял сплошной рев пламени.

Счёт шёл на секунды. У нас было от силы три-четыре минуты, прежде чем контуженная немецкая охрана окончательно придёт в себя и организует плотный круговой огонь.

Максимка юркой тенью метался между обломками на левом фланге. Он ловко перехватывал тяжелые цинки с патронами, плотно укладывая их на дно мешка, а сверху жадно трамбовал всё, что попадалось под руку: трофейные перевязочные пакеты, фляги со спиртом из разбитого санитарного ящика и пузатые банки с тушенкой.

Тимох рвал ящики с оружием. С размаху сбивал защёлки увесистым куском искореженного металла, подобранным тут же у вагонов. Заглядывал внутрь и, выхватив в отсветах пламени знакомые силуэты стволов, сгребал их в мешок. За минуту он выгреб с полдюжины новеньких автоматов, деревянный ящик с гранатами и даже нашел запасные стволы к своему пулемету.

Я сунул в свой вещмешок несколько коробок с патронами к пулемёту, прихватил две связки «колотушек» и, заметив ещё один уцелевший ящик с медикаментами, рванул его на себя. Тяжесть приятно оттягивала плечо.

— Уходим! — заорал я, забрасывая груз за спину. — Малой, Тимох, к лесу!

И в этот миг нас всё-таки заметили. Кто-то из очухавшихся немцев истошно завопил, указывая на нас рукой, и вскинул винтовку. Сухо щелкнул выстрел с гребня насыпи — Лиза успела первой. Фриц медленно осел на землю, но было поздно: нас обнаружили.

Со всех сторон зазвучали гортанные команды, и в нашу сторону полетели первые, пока еще слепые пули.

— Отходим! Бей гадов! — крикнул я, давая длинную очередь поверх голов суетящихся солдат.

Мы скатились с насыпи, огрызаясь свинцом, оставляя за спиной ревущее пламя, крики и едкий запах горелого металла. Лиза невозмутимо била с холма, прижимая немцев к земле и выгрызая для нас спасительные секунды на отход. Пули уже визжали совсем рядом, с сухим треском сшибая ветки над головой — охрана окончательно опомнилась.

Не прекращая отстреливаться и прикрывая друг друга, мы рванули в спасительную темноту. Туда, где за сосняком нас дожидались с телегой дед Макар и Михась. Вечерний лес принял нас мгновенно, надежно скрыв от глаз преследователей.

Мы бежали, продираясь сквозь кусты, петляя между стволами, стараясь запутать следы. Но немцы не отставали. Где-то позади слышались гортанные крикии треск ломающихся веток. Погоня набирала ход.

— Они на хвосте! — встревоженно крикнул Максимка, на ходу оборачиваясь.