— Какого хрена здесь столпились⁈ А ну разошлись по своим местам, бегом! — рявкнул он так, что его громовой бас гулко разнесся над лагерем.

Белый в два шага преодолел расстояние до дозорного, грубо отстранил его и сам сгреб Акима за шиворот, едва не оторвав тощего пацана от земли.

— Ты что вообще творишь, паршивец⁈ — загремел командир, с силой встряхнув мальчишку. — Ты чей приказ сейчас нарушил, самовольно покинув группу⁈

Аким беспомощно болтался в его железной хватке, побелевший от чудовищной усталости и пережитого страха, но довольно быстро взял себя в руки, ответил:

— Я… я отстал специально, — хрипло, сорванным голосом выдавил он. — В кустах спрятался. Подождал, ну это… пока наши… ну… уйдут, — он шмыгнул носом и уде уверенно добавил: — А потом обратно пошел. По следам. Как Степка учил.

— По следам он пошел! — бушевал Белый, нависая над ним разъяренным медведем. — Да тебе просто чудом повезло, щенок, что ты на наши секреты выперся, а не на патруль карателей нарвался! Сопровождение под монастырь подвел! Из-за тебя люди там сейчас с ума сходят, лес прочесывают, график движения срывают! На гауптвахту пойдешь, в подвал! А со следующим обозом я тебя в тыл отправлю, лично свяжу, как барана, и поедешь, понял⁈

Аким судорожно сглотнул. Глаза у него лихорадочно заблестели, но он не плакал, держался из последних сил, хотя было видно, что ему до одури страшно.

— Я не поеду, — упрямо заявил он.

— Чего⁈ — от возмущения и неслыханной наглости Белый аж задохнулся, на мгновение потеряв дар речи. — Ты сделаешь то, что я скажу, сученыш.

— Я хочу в отряд. К Степке, — мальчишка дернул головой в мою сторону. — Я стрелять умею… Я в тире еще в детстве стрелял. Я буду полезным. Я не хочу уезжать! Свяжете — я все равно вырвусь и сбегу! Я все равно сбегу! И немцев бить буду!

— В детстве он стрелял, — усмехнулся Белый. — Старик, и ти её мать нехай.

Пора было вмешаться. Я направился к нему. В этом изможденном пацане сейчас билось столько отчаянной, фанатичной решимости, что стало абсолютно ясно: если его сейчас силой отправить в тыл — он действительно сбежит снова. Только во второй раз удачи, скорее всего, не будет, и он нарвется на фрицев или сгинет в болоте. И да, он был готов сдохнуть, но не оставаться в стороне.

Я выпрямился.

— Товарищ командир, — мой голос прозвучал ровно и спокойно. — Разрешите обратиться.

Белый обернулся, тяжело дыша. Нехорошо усмехнулся, уже поняв, что я собираюсь сказать, и коротко кивнул.

— Разрешите мне забрать его к себе, — продолжил я, подходя ближе. — Если у парня такое рвение — пусть воюет. В тылу он всё равно не усидит. Я за него отвечаю.

Белый сузил глаза, переводя тяжелый взгляд с моего лица на упрямую физиономию Акима и обратно. Желваки на его скулах ходили ходуном. Наконец он тяжело, устало выдохнул.

— Твой отряд, — глухо произнес он, разжимая пальцы и отпуская парня. — Но с такой дисциплиной… Вы и себя погубите, и весь отряд под монастырь подведете. В смысле… да вы все поняли.

Аким тут же стушевался, нервно дернул плечами и принялся тереть ушибленное место — хватка у командира была железной.

— Твой отряд, твоя головная боль, Степан. Что ж, ладно. Забирай. Но запомни: если этот герой мне еще раз дисциплину порушит или кого-то из бойцов подставит — отвечать будешь ты. Лично.

Махнув рукой, Белый круто развернулся и зашагал прочь во тьму.

Я подошел к Акиму. Мальчишка стоял, тяжело дыша, виновато опустив голову. Я положил руку ему на плечо, сжав худую ключицу.

— Ты всё слышал? — тихо, но жестко спросил я. — Я поставил за тебя свою голову. Не подведи меня.

Аким шмыгнул носом и робко посмотрел на меня исподлобья. В его глазах застыли невыплаканные слезы. Он судорожно сглотнул, явно еще не до конца веря, что его действительно оставляют в отряде.

— Не подведу, — горячо зашептал он. — Честное слово, Стёпка… Ой! То есть, товарищ командир! Никогда не подведу. Клянусь!

Словно скрепляя этот негласный договор, из темноты неслышно вынырнул Гром. Пес подошел к мальчишке, деловито обнюхал его пропахшие болотом штаны и, коротко вильнув хвостом, ткнулся влажным носом ему в раскрытую ладонь.

Аким устало улыбнулся и робко почесал его за ухом.

Тяжелое напряжение, висевшее над поляной, разом спало. Аким нерешительно зашагал к костру. Мартын молча сдвинулся в сторону, освобождая место на бревне, а Нина тепло, по-матерински улыбнулась:

— Садись уже, вояка. Ешь давай, — она сунула ему в руки свою миску с недоеденным бульоном.

Как только мы закончили с ужином, Нина решительно взяла Акима в оборот. Подхватив мальчишку за руку, она потащила его в сторону санчасти — перенимая науку у нашей Марыськи, девчонка теперь во всех видела пациентов.

— Глянь на себя, чучело ты лесное! — беззлобно ворчала она на ходу. — Весь в грязи, в репьях! Идем отмываться и царапины мазать, леший, а то в землянку не пущу.

— А чего? Мы в одной землянке с тобой? А Мартын?

Хлясь!

Подзатыльник от Нины? Это что-то новенькое.

— Мал ты еще, вообще мал, — раскрасневшаяся Нина, посматривающая на Мартына выглядела, словно бы ее разоблачили.

Да ладно? Они уже во всю любовь крутят? Это я опаздываю в этом? Хотя, искренне рад за ребят. Рановато им, конечно, но тут время такое, обстоятельства…

Свое смущение Нина выплеснула на Акима, дернув силой его в сторону землянки. Он и не думал сопротивляться. Мальчишка лишь слабо улыбался, едва переставляя ватные от усталости ноги. Следом за ними по-хозяйски потрусил Гром, окончательно взяв пацана под свою лохматую опеку.

Скрытый в глубокой земляной яме партизанский костер медленно прогорал. Жара он давал много, а вот света почти не было — безопасность превыше всего. Лагерь затихал: бойцы расходились на ночлег, готовилась заступать ночная смена. Я сидел на чурбаке, бездумно глядя на красные разломы тлеющих на дне ямы углей, когда рядом бесшумной тенью опустилась Лиза.

Она села совсем близко — так, что я сквозь сукно гимнастерки почувствовал её тепло. Мы молчали, но в этой тишине воздух между нами словно сжался. С того самого момента, как мы поцеловались, между нами повисла тяжелая недосказанность. На войне мужику вроде бы не до сантиментов, но каждый раз, когда она оказывалась так близко, внутри натягивалась тугая пружина. Я гнал от себя эти мысли, забивал голову делами отряда, но память упрямо хранила вкус её губ. И сейчас это молчаливое напряжение искрило между нами, как тлеющий бикфордов шнур.

— Нам надо поговорить, — наконец произнесла она тихо, ее голос чуть дрогнул. Она так и не повернула ко мне головы, но я заметил, как нервно её пальцы теребят край куртки. — Только не здесь.

Я молча поднялся. Лиза скользнула в ночную темень, уводя меня за собой вглубь леса — подальше от чужих глаз и ушей.

Мы вышли на небольшую поляну. Здесь меж массивных, шершавых стволов сосен лес еще удерживал тепло минувшего майского дня. Бледный серп месяца прорезался сквозь рваные облака, и в его призрачном свете лицо Лизы казалось высеченным из мрамора. Но в её глазах мерцали лихорадочные блики, грудь тяжело вздымалась, а руки нервно теребили косу.

Воздух здесь был дурманным, напоенным ароматом молодой весенней зелени, но я чувствовал только, как тяжело колотится кровь в висках. Я знал, о чем сейчас пойдет речь.

Она остановилась резко и повернулась ко мне. Взглянула — и тут же опустила глаза. Я вдруг ясно увидел: она смущается. Обычная женская робость проступила сквозь привычную партизанскую суровость. Лиза стояла, не смея поднять на меня взгляд, и нервно теребила край гимнастерки.

— Я не знаю, как это произошло, — голос её сорвался, прозвучав глухо и надломленно. — Я не хотела, чтобы так вышло… Между нами. Война же кругом, не до того. И ещё вот это с Белым… я не должна была, прости… Но я… я просто до одури боялась за тебя, Степан. Всё время. С того самого момента, как ты ушёл отвлекать погоню, я места себе не находила. Каждую минуту думала: а вдруг всё? Вдруг ты не вернёшься? Я не знаю, что на меня нашло!