- Посмотри вверх.

Я посмотрел.

- Теперь на меня.

Пришлось перевести глаза прямо на нее. Расстояние между нашими лицами было сантиметров десять. На такой дистанции люди обычно либо целуются, либо дерутся. С Эгвой оба варианта казались одинаково вероятными источниками серьезных проблем.

- Не моргай.

Я старательно не моргал.

Она спокойно закончила линию, отступила на несколько сантиметров и критически осмотрела результат. Я наконец выдохнул.

- Что?

- Ничего.

- Ты постоянно говоришь «ничего», когда явно что-то происходит.

Значит, все-таки замечает.

- Вы всегда так двигаетесь?

- Как?

- Словно пола нет.

Эгва всерьез задумалась.

- Наверное.

- Вы не знаете?

- Я себя со стороны не вижу.

- Вы занимались гимнастикой?

- Почему спрашиваешь?

- Потому что после одних танцев так не двигаются.

Впервые ее интерес переместился с будущего грима на меня самого. Всего на несколько секунд, но я это почувствовал и испытал совершенно несоразмерное удовольствие.

- Ты сам долго занимался гимнастикой, - наконец проговорила она.

Не спросила.

- Да.

- Поэтому заметил.

- Думаю, да.

- Полезно.

И вернулась к рисунку, для нее тема явно закончилась.

Я еще некоторое время мысленно пережевывал это одно ее слово и в конце концов признал, что мое положение становится совсем жалким.

- А что означает татуировка?

- Ничего.

- Совсем?

- Она должна что-то означать?

- Обычно татуировки означают.

Эгва провела тонкую линию вдоль скулы.

- Эта должна сделать тебя красивым.

Я решил, что ослышался.

- Что?

Она подняла глаза и повторила.

- Рисунок должен сделать лицо красивым.

- Мое?

На этот раз недоумение было уже у нее.

- А чье я сейчас рисую?

Ответить я не смог.

Она снова занялась работой, а ее невероятная фраза осталась: «сделать лицо красивым».

Не эффектным для кадра, не более выразительным, не подходящим образу. Красивым. И это про мое лицо.

Даже сидки в романтические моменты говорят нам другие слова: сильный, крепкий, хорошо выглядишь. Красота принадлежит фери настолько бесспорно, что сиды никогда не примеряют ее на себя.

Наверное, Эгва просто использовала профессиональное определение и не вложила в него ничего особенного. Такое объяснение показалось мне самым безопасным, поэтому я выбрал именно его.

Девушка стерла часть только что нанесенных линии и начала заново.

- Вы это сейчас придумали?

- Да.

- Для меня?

Эгва остановила кисть в воздухе и посмотрела мне в глаза.

- Для короля.

И сразу вернулась к работе.

И это оказалось гораздо сильнее любого комплимента. Она не пыталась поднять самооценку заведомо уродливому сиду. Не жалела неудачливого актера из массовки. Скорее всего, вообще не думала, как я отношусь к собственной внешности. Она просто посмотрела на меня и решила, что из этого лица можно сделать нужного ей короля.

К концу работы я перестал считать ее прикосновения. Сначала обнаружил это случайно, а потом понял, насколько все изменилось за какой-то час. Теперь, когда Эгва клала ладонь на висок или поворачивала меня за подбородок, тело уже не пыталось отодвинуться. Наоборот, я начал ждать этих моментов.

Мне нравилось тепло ее пальцев. Нравилось, что для нее мое лицо не требует ни усилия, ни терпения. Нравилось, когда она подходила близко. И это было совсем неоднозначным развитием событий.

Последние несколько минут Эгва молчала. Отходила к зеркалу, возвращалась, смотрела под другим углом. Я следил за ней и постепенно снова вернулся к первоначальному ощущению опасности, только теперь оно стало еще яснее.

Меня тревожило не то, что она может оказаться непредсказуемо жестокой. Меня тревожило отсутствие в ее поведении видимой границы, меры допустимого. Но вместо вполне разумного желания держаться подальше мой интерес к ней только рос. Захотелось узнать, что ее действительно смешит, что злит, чего она боится и существует ли вообще что-то, способное заставить ее отступить. Как она смотрит на мужчину, которого хочет сама. Что делает с человеком, которого действительно ненавидит.

Для статиста, которого позвали на пробный грим, эти вопросы были совершенно неподходящие.

Эгва добавила короткую линию у виска, отошла, потом вернулась и пальцем стерла крошечное пятно возле глаза. Я уже не понимал, хочу ли, чтобы работа быстрее закончилась, или чтобы она нашла еще десяток недостатков.

Наконец кисть легла на стол.

- Всё.

Я сразу попытался повернуться к зеркалу, но Эгва удержала кресло за спинку.

- Подожди.

Я остановился.

Она еще раз обошла меня, посмотрела на результат с одной стороны, потом с другой и только после этого сказала:

- Пообещай кое-что.

- Что?

- Если не понравится, скажешь честно.

Я усмехнулся.

- Думаете, я скажу Эгве, что она плохо меня разрисовала?

- Если плохо - скажешь.

- А потом вы меня выгоните?

- Если соврешь - вероятнее.

В бирюзовых глазах появилось едва заметное жесткое выражение.

- Это угроза?

- Предупреждение.

Сказано было мягко, с той же чарующей интонацией. Надеюсь, что это была шутка. И все же проверять мне не хотелось.

- Хорошо.

- Не «хорошо». Обещай.

- Обещаю.

- Честно.

- Честно.

Только тогда Эгва развернула кресло.

Первые секунды я просто не узнавал лицо в зеркале. Не потому, что она сильно его изменила. Как раз наоборот. Нос остался таким же большим. Челюсть - тяжелой. Широкие скулы, низкий лоб, массивные надбровные дуги никуда не исчезли. Все признаки, которые составляют описание сида второго уровня, были на месте и даже, пожалуй, стали заметнее.

Только теперь они перестали выглядеть набором недостатков. Темный рисунок начинался у виска, тонкими линиями подходил к глазу, подчеркивал скулу, ломался возле челюсти и уходил вниз, на шею. В нескольких местах в нем появлялся слабый металлический блеск. Татуировка не лежала поверх лица отдельным украшением, казалось, ее настроили именно под эти кости, этот нос, эту тяжелую линию рта.

Эгва не пыталась ничего спрятать. Но теперь большой нос придавал лицу тяжесть и власть. Массивная челюсть перестала выглядеть грубой. Надбровные дуги делали взгляд жестче, но не тупее.

Я смотрел и впервые в жизни не пытался мысленно исправить собственное отражение. Не представлял нос меньше. Челюсть легче. Лоб выше.

Передо мной оставался сид второго уровня. Просто впервые это не означало, что все остальное начинается после слова «уродливый».

Я видел мужчину. Сильного, жесткого, опасного. И внезапно понял, что именно имела ввиду Эгва, когда говорила, что хочет сделать мое лицо красивым.

Я открыл рот, но ничего не сказал, потому что заметил в зеркале рядом с собственным отражением Эгву. И это оказалось последним ударом. Ее невероятно светлое лицо, темные ресницы, бирюзовые глаза, серебристо-золотые волосы на фоне моих сидских. Ее тонкая фигура возле моих плеч. Самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, и парень, которого еще утром собирались использовать в массовке только из-за роста и мышц.

Мы не выглядели нелепо. Вот чего я совсем не ожидал. Не красавица и чудовище, специально поставленные рядом ради контраста. Нет, это был единый цельный кадр равных людей.

- Ну? Как?

Я сглотнул.

- Я…

Голос пришлось прочистить.

Эгва подняла бровь.

- Все настолько плохо?

- Нет.

Я снова посмотрел на себя.

- Я просто никогда…

Договорить не получилось.

Как объяснить женщине, которая почти два часа спокойно держала твое лицо голыми руками, что до нее это лицо всю жизнь было чем-то, что большинству людей неприятно видеть?

- Я никогда себя таким не видел.

Эгва посмотрела на отражение, причем не на меня - на свою работу.

- Это хорошо или плохо?