У правления Остапенко спешился и некоторое время молча разминал поясницу.

— Ну что? — спросил дежурный.

— Живые все, — ответил Макар.

Моренченко стянул рукавицу зубами и принялся растирать ладони.

— Неужто теперь хоть выдохнуть можно? Третий день по распадкам да пикетам крутимся. Почитай, один снег да лед перед глазами.

— Сначала коней сдайте, — сказал Остапенко. — Опосля и отдохнешь.

У правления как раз стояли Прохор, Меренский и еще несколько наших.

— Здорово бывали, — крикнул Прохор.

— Слава Богу, — ответил Остапенко. — Что у вас тут?

— Да так. Пока вы по сугробам прятались, губернатор тут все проверял да сверял.

— Павел Федорович все помнит, даже фамилии не путает, — добавил Меренский.

— Угу, большой начальник, а разговаривает нормально, — сказал Прохор.

Макар собирался вести коня к конюшне, когда Меренский окликнул:

— Остапенко, Павел Федорович и к тебе сегодня заходил.

Макар остановился.

— Да ну тебя! Ко мне?

— Ага, на твой баз.

Остапенко задумался.

— И что, моя его хоть чаем напоила?

Сашка сделал совершенно серьезное лицо.

— Да куда там. Сказала: покуда мужа дома нет, другим мужчинам у нас на пороге делать нечего. Хоть губернатор, хоть сам китайский император.

Макар сначала нахмурился, а потом расправил усы и довольно произнес:

— Правильная у меня баба! И сказала правильно. Нечего! Хоть и губернатор, хоть и император, говоришь?

Моренченко первым захохотал. За ним не выдержал Прохор.

Остапенко оглядел наши лица, посмотрел на Меренского и наконец понял.

— Ах вы ж черти полосатые.

— Так губернатор и вправду заходил, — сказал я.

— А остальное, что этот тут наплел?

— Остальное Сашка уж для красного словца.

Макар хлопнул Меренского по плечу.

— Ну вы и сволочи. Третий день я свой десяток по снегу гоняю, а тут меня вместо горячего чая губернаторами да императорами пугают.

— Жена твоя его действительно видела, — подтвердил я.

— Ай!.. — Остапенко махнул рукой.

— Сашка! — раздалось из переулка. — Саша Меренский!

Мы обернулись. К правлению торопилась Прасковья Андреевна. Поверх платья накинут старый полушубок, платок съехал набок, сапоги по щиколотку в снегу.

Меренский шагнул навстречу.

— Мам, ты чего?

— Я тебя по всей станице ищу. До постов уже дошла.

— Что случилось-то?

Она ухватила сына за рукав.

— А ты чего тут стоишь? Беги жену целуй! Любаша твоя понесла.

Сашка замер.

— Куда понесла, чего?

— Ребенок у вас будет, дурья твоя башка!

Меренский моргнул.

— Какой ребенок?

Моренченко тихо кашлянул в кулак, а Прасковья Андреевна прикрыла глаза.

— Твой, Саша. Не соседский же.

Казаки заулыбались.

— Когда? — спросил Меренский.

— Ну не сегодня! Осенью, глядишь. К Михайлову дню, может, чуток позже, коли Бог даст. Чего встал как вкопанный? Ступай к Любаше.

Меренский глянул на нас.

— Я… сейчас. Передадите Овсянникову, ежели чего.

Моренченко хлопнул его по спине.

— Поздравляю, отец.

Прохор пожал руку.

— Дай-то Бог.

Сашка покраснел до ушей и сорвался с места. На втором шаге чуть не поскользнулся, ухватился за плетень и побежал дальше. Прасковья Андреевна перекрестила сына вслед и пошла за ним куда спокойнее.

Моренченко глядя вздохнул.

— Хорошая новость.

— Теперь твоя очередь, — сказал Остапенко.

— Чего ж моя-то?

— Жениться.

— Э, нет. Пока свой курень не возведу, спешить не буду. Да и не на ком. Нюрка, почитай, снова замужняя, не к Серафиме же сватов отправлять.

Казаки снова засмеялись. Сашка уже скрылся за домами.

Моренченко повернулся к нам и потер ладони.

— Ну, какие еще новости в станице? Пока мы сугробы стерегли, вы небось всего повидали.

Прохор кивнул на правление.

— Степана Анисимовича атаманом утвердили.

— Это уже слышали краем уха.

— Глеб Маркелович теперь сотник, он первую сотню собирать станет.

— Вот оно как. — Моренченко посмотрел на Прохора.

— А вы говорите, жениться! Да тут неровен час к Овсянникову в сотню пойдем.

Дежурный протянул мне тяжелый журнал нарядов.

— Андрей, Глеб Маркелович велел в кабинет занести. Там вечерние отметки.

Я взял журнал под мышку.

— Мне пора, братцы!

— Ступай, — сказал Моренченко.

Я поднялся в правление. В кабинете пахло табаком. Крестный сидел возле печи, а Овсянников за своим столом. Перед ними лежали две раскрытые книги и несколько листов.

— Вечерние отметки, ваше благородие, — положил я журнал на край стола.

— Давай сюды. — Глеб Маркелович пролистал страницы.

— Остапенко вернулся?

— Да, весь десяток.

— Добре.

Я уже повернулся к двери.

— Погодь, Андрей, присядь-ка за стол, — отложил журнал Овсянников.

— Думал я, как бы тебя с собой на службу взять. Да, видать, пока ты в приготовительном разряде, не выйдет. Но рассчитывать на тебя буду.

— И хорошо это. — Крестный усмехнулся. — Пока ваша сотня из Камня-Рыболова доберется, кто здесь хунхузов гонять будет?

— Вот видишь, — подмигнул мне Глеб Маркелович. — Без работы не останешься.

— Я не жалуюсь, мне ее всегда хватает.

Овсянников вытянул из стопки лист.

— А с белой справой ты действительно здорово придумал. Я ее с собой прихвачу, фон Глену покажу. Если дело по уму пойдет, можно будет такую и не только в Лончаково пробовать.

Я довольно улыбнулся и кивнул. Овсянников развернул ведомость.

— Павел Федорович сегодня правильно про приготовительный разряд сказал. Прохор-то скоро в строевые перейдет.

— Верно, — подтвердил крестный.

— А кто у них старшим останется?

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Есть тут один кандидат.

— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.

— А знаешь что, Степан Анисимович…

Он подошел к тяжелому сейфу у стены.

— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.

Крестный прищурился.

— Чего ты там, атаман, удумал?

Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.

— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.

— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.

— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.

— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.

— Ох ты ж… Что за зелье такое?

— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.

— Да ну тебя?

— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.

Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.

Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.

— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?

— Так служба же, ваше благородие. Не положено.

Он повернулся к крестному.

— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?

Крестный погладил усы.

— Я еще не атаман.

— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.

— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.

Овсянников махнул рукой.

— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.