А в классе на стене висел меч.
Ничего необычного. Обычный класс, обычная стена, между двумя окнами. И на ней — клинок! Прямой, тяжёлый, с потёртой рукоятью и вытертой на гарде гравировкой. Висел, как трофей в какой-нибудь охотничьей гостиной.
Я… узнал его сразу.
Это был меч Годрика — предка всех Эшкрофтов. Последний раз я видел этот клинок, когда он торчал у меня из груди.
Вид оружия заставил меня остановиться, а воспоминания…
ОХ, ЧËРТ! Воспоминания! Меч же меня и убил тогда, это последнее, что я помню о нём!
Меч дрогнул, а потом сорвался со стены и полетел на меня!
Я отпрыгиваю к кафедре, пинком переворачиваю и ныряю за неё! Клинок пробивает дерево насквозь — остриё вылезает в пальце от моего лица! Щепки в волосы, в глаза, в рот. Я тут же перекатываюсь по полу, а меч выдёргивается из кафедры, поворачивается острием и заходит на второй круг.
— Ëп-ёп-ёп!
И шаги. Чёрт, я слышу шаги одновременно с мечом! Я уверен, это та Кошмарная падла им и машет, только вот в «реальности» я один меч и вижу!
— Fel — kel-flat — nar — stan!
Щит раскрывается в руке, и я ставлю его не прямо, а под углом. И клинок, вместо того чтобы врезаться, соскальзывает по нему как по льду и уходит в стену! Щит трещит по краям.
Бегу вдоль стены, увлекая клинок за собой, и на повороте резко ныряю за тяжёлый дубовый стол, стоящий у окна. Меч летит следом, по прямой, и вгоняется в столешницу целиком, по самый гард! Дерево аж застонало, а меч заскрипел, медленно выдираясь наружу!
— Есть. Есть-есть-есть-есть! Есть время! — я достаю мел из кармана и начинаю быстро чертить.
Кружочек, чёрточка, закорючка. В диком стрессе мозг работает на все сто процентов, а потому я без проблем вспоминаю и повторяю ритуал!
Ритуал Привязки Души.
Печать закончена, но меч освобождается и снова летит на меня! Приходится перепрыгнуть стол, магией его толкнуть вперёд, и снова поймать оружие в ловушку!
Пока он сидит там, я прыгаю к столу, кладу обе ладони на дуб и вплетаю ту самую связку Материи и Души, которой запирал дверную ручку. Привязываю древесину к себе, ставлю исходное состояние ровно тем, что сейчас, и активирую, не допуская ни единой ошибки!
Бах! Стол стал моим. И состояние — с лезвием внутри.
Меч дёрнулся. Ещё раз. Забился в столе как рыба на крюке, но вылезти уже не смог — дуб держал его намертво.
Ха! Ха-ха!
— Ин-тел-лект, сучка, — постучал я по затылку, склоняясь к бешенному мечу.
А с учётом, что это, всё же, иллюзия, то сил я потратил немного — физически же я так или иначе ничего особо и не делаю, это всё сон. Только умираю, разве что.
Шаги временно затихли. Это означает, что вторженец набирается сил перед очередным рывком влияния на Кошмар, и у меня есть миг, где он отвлёкся.
А возможно…
Поломается и его Кошмар!
Я выбегаю в коридор. И стоило открыть дверь, как в глаза ударил багряный свет. Из ниоткуда потянуло холодом, освещение пошло откуда-то снизу, с пола, а вдоль стен встали колонны, тонкие и высокие, с закруглёнными капителями. Где-то за ними пел хор. Низко, ровно, на одной ноте, как будто сорок человек вцепились в одну и ту же ноту.
Я остановился, потому что этого места никогда не видел.
«Точно. Точно же, не видел! Ни в этой жизни, ни в прошлых!», — хватаюсь за мысль.
Если Кошмар и ломается, то всё равно с упором на меня, ибо я здесь «мясо». Но это вот место, эти ЗАПАХИ — я не узнаю. Воск, мокрый камень и что-то сладкое, вроде увядших цветов, благовония, запахи тел, что поют где-то за границей зрения.
Но затем я наконец осознал, что мне это напоминает.
Это её запах. Культистки Луны, которая теперь лежит у меня внутри, в Пределе. Сон не различает моё и чужое: всё, что во мне есть, для него просто «голова», а голова у меня, стало быть, общая. С покойницей.
Идти по чужой памяти — как по чужому дому, где хозяев нет, но вещи говорят за себя. Она мне ничего не говорила и ни в чём не помогала, воли у неё вообще нет, ибо она лишь отпечаток души внутри моей.
Нет, я видел то, что когда-то видела она. Руки, поднимающие её лицо за подбородок. Серебряная чаша, из которой пахло полынью и железом. Голос, шепчущий что-то в ухо.
«Так проходило посвящение?», — начинаю понимать, что за фрагмент её жизни я вижу.
А дальше зал. Огромный, с высоким потолком! Меня окружают десятки людей, тянущие тот самый хор! А там, в конце, был он.
Глава культа Луны.
Я не видел его лица, но отчётливо понимал — это мужчина. И единственное, что выделялось — серебряное кольцо с чёрным камнем на его мизинце.
«Запомним», — отмечаю я.
Не знал, что возможно вот так погрузиться в память сожранной Пределом жертвы! Да я, в целом, до этого Предел в себя и не пускал. Ровно как и не догадывался, что вторжение конкретно в Кошмар, противоборство двух иллюзионистов и попытка перетянуть одеяло, в купе с моими попытками что-то здесь поменять и найти выход — дадут возможность зайти в чужой сон, причём уже умершего человека.
Получается… я во сне внутри своего сна. Потому что внутри меня технически содержался ещё один человек.
Ëп.
В то же время. Реальность. Церковное здание.
Часовня оказалась маленькой, с низким потолком и единственным узким окном. Дитрих вёл до последней двери по следу, нюхая воздух, и там остановился, сделав Амелии жест рукой: тихо.
Она медленно толкнула дверь.
На коленях в центре мелового круга сидел священник. Средних лет, лысеющий, с круглым лицом. Глаза закрыты, руки скрещены перед грудью, из носа тонкой струйкой тянулась кровь, как у Освальда. На плечах у него была белая епитрахиль, праздничная, с золотой нитью. Пахло ладаном и лилиями — теми самыми, которые носят на свадьбы и похороны.
У ног лежали лепестки. Много лепестков.
Амелия уже вскинула клинок для удара.
— НЕ ТРОГАТЬ! — заорал Бенедикт из ритуальной комнаты, где-то сквозь стены, — Убьёте его сейчас, пока он держит Кошмар, и сон рухнет вместе с теми, кто внутри! Эшкрофт и Освальд там останутся навсегда!
Меч замер над головой священника. Дитрих за её спиной тихо выругался.
— Ладно, другой план, — кивает он.
— Какой? — спросила Амелия.
— Меч можешь раскалить?
— Да.
— Вставь ему в жопу.
Сон давил всё сильнее.
Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух стал плотнее, колонны поплыли, багряный свет луны замигал, как лампа перед перегоранием. В поисках выхода я лез глубже. Прямо туда, на самое дно, где лежит и моя сила, и то, о чём я стараюсь не думать.
И я, как дурак, подумал: «Только не думай о Демон-Лордах».
Ну и, конечно…
Идиот. Да просто идио…
Окна в коридоре стали чёрными! Разом, все, будто кто-то опрокинул в них ведро с краской. Пол под ногами затвердел, почернел и превратился в чёрное стекло, в котором отражались колонны, перевёрнутые вниз головой!
В конце бесконечного коридора, очень далеко, стояли три фигуры.
Огромные.
Это не театральные монстры, не сонные образы. Я знал их в лицо. Я дрался с ними после смерти, в Изнанке, и проиграл им. И у каждого на теле были шрамы, которые не заживали — оставленные мной!
— И-и-ий миляяять! — схватился я за макушку, — Не-е-ет. Не-е-ет-нет-нет. Чао.
Драться с ними бессмысленно. Я это знал лучше всех в мире.
И я побежал!
Стекло трещало под ногами, отражения бежали вместе со мной, в ушах звенело, а сзади ровно, не убыстряясь, шли тяжёлые шаги. Трещины догоняли, расползались всё быстрее! Быстрее…
Быстрее!
И тут с потолка обрушился кусок кладки, и прямо передо мной на пол вывалился человек! Не кукла. Настоящий.
Освальд, ёп вашу!
Вернее, его проекция — сам он, судя по всему, тоже внутри. Он стоял на коленях, как сидел в реальности, руки сцеплены перед лицом в тугой замок, татуировка на скуле горела красным, а из носа и рта текла кровь. Он держал сон. Держал плохо, скрипя зубами.