— Ты можешь нормально объяснить, что… — продолжает Вика, а смотрит она уже будто бы сквозь меня, прямо на подушку.

И корни забвения тут же теряют цель! Они замирают на полувитке, дёргаются и перестают расти, а потом начинают ползти вслепую — по одеялу, по Викиным рукам, по спинке кровати. Как пальцы, которые шарят по темноте!

Вика встаёт.

— Лео? — зовёт она вполголоса, — Ле… а… что я здесь делаю?

Она обходит кровать, оглядывает комнату и дёргает дверь. Заперто — ключ она повернула сама, ещё когда входила. Потом она опускается на колени и заглядывает под кровать, видимо пытаясь найти меня и там.

— Носочек? Я тут за тобой? — шепчет ему Вика без особой надежды.

Эдмунд, к его чести, хранит молчание. Вика поднимается, отряхивает колени и уходит к окну. Затем она косится на листок у себя в руке и хмурится.

— Это я писала?.., — шепчет она в пустую комнату.

Она складывает листок вчетверо, зажимает в кулаке, садится на стул у стены и смотрит на дверь, будто ждёт гостя. А какого — сама не знает.

Часы берут плату временем. Я моргаю, и ритуальная свеча прогорает на палец. Ещё раз моргаю, и от неё остаётся огарок. Тени на полу переползли с одной стены на другую, а как они это сделали, я не видел. За окном темнота понемногу сереет.

Корни забвения сохнут. Белизна с них сходит, они сереют, ломаются на сгибах и осыпаются пеплом, не долетев до пола! Работает!

Даже магия про меня забыла, не понимая, что она здесь делает и кого ищет!

Последний сухой обрывок рассыпается на одеяле. Щёлк! Я закрываю крышку, и звуки возвращаются на место разом — дом скрипит, как положено, а Вика, оказывается, давно спит на стуле.

Я проверяю себя быстро и по порядку, как пересчитывают монеты после драки.

«Вика. Хрюкает, когда смеётся. Есть», — начинаю я перекличку, — «Эдмунд. Есть».

Девять жизней пересчитываю по одной, и все девять на месте.

«Годрик, Элизия — на месте оба!».

Я даже умудрился вспомнить, что шёл в сон Люциана искать правду! Но дальше? Пустота.

«Значит, тому, кто это устроил, опасно то, что я там увидел. Значит, бумажка в Викином кулаке сейчас самое ценное в этом доме».

Я успеваю дойти до окна и упереться лбом в холодное стекло, когда Вика вздрагивает всем телом и просыпается. Рука у неё сама дёргается к бедру, где в нормальный день висел бы меч. Но его там, конечно, нет — в доме она ходит без него.

Шея у неё явно не поворачивается, волосы набок, а на щеке отпечатался красный кружок от пуговицы. Народ, спите в кроватях, говорю вам как кот с опытом.

Потом она находит меня глазами.

— Лео?.., — голос хриплый со сна, — Ты… ты что здесь делаешь?

— Это моя комната, — устало хмыкаю, ощущая не сколько боль, сколько растерянность и кусок пропавшей жизни, — Вспоминай!

Вика хмурится, явно начиная восстанавливать моё существование в памяти.

— Тебя… не было, — ещё сильнее хмурится она и трёт щёку, — Я… искала? Не помню. Помню, ты сказал «не ищи». А дальше пусто.

Вика смотрит на меня как на мебель, которая за ночь как-то переехала. Эдмунда, я уверен, давно под кроватью уже нет — что ему там сидеть? Открыв часы так надолго, я буквально пропал с вечера и до утра, даже толком не осознав этот переход!

И потому куда удивительнее… что сестра всё это время искала и ждала того, кого и вспомнить толком не могла.

Она расправляет листок и читает, шевеля губами. В глазах появляется всё больше ясности, а то и дело бросаемые на меня взгляды явно говорят… что её память восстанавливается.

— Ты погружался в сон, чтобы выяснить по Люциану! — наконец сказала она.

— Тааак, отлично, что ещё? — искренне спрашивал я, ибо сам-то и не помнил.

— Потому не дышал. Потом очнулся! Начал вести себя растерянно и… да, я всё вспомнила! Потом начал диктовать! — указывает она на листочек.

И Вика начинает зачитывать написанное. Про тайную комнату без окон, про записи Люциана, и даже… ох, твою мать, что в чужом сне меня увидел какой-то мужик в балахоне!

Честно? Не хотелось верить. Звучит как бред, никогда бы со мной такого не произошло!

Только вот корни забвения, — название рабочее, — я помню совершенно отчётливо.

— Я к ним сама пойду! — едва не прорычала она.

— С чем? — спрашиваю я, — К кому?

— С этим! — она трясёт листком у меня перед носом, — К поганым Дрейкам!

— С бумажкой, которую ты записала под диктовку того, кто сожрал твоего жениха и сам половину уже не помнит⁈

— Они зарезали нашего! — огрызается Вика.

— Ага. А ты вломишься, и к обеду у них в подвале будет чище, чем в Церкви, а к ужину судить будут нас обоих. Тебя за клевету на знатный род, меня за Люциана. Во семейка!

Вика стискивает челюсть и молчит, и я почти слышу, как она прикидывает, что скажет мама и что скажут жандармы в случае, если она реально туда пойдёт, и реально ничего не добьётся.

— И что тогда⁈ — спрашивает она наконец.

— Входить к ним надо внезапно, пока не успели прибраться, и по закону. С печатью Инквизиции на бумаге, чтобы дверь открывали сами и ещё кланялись. Ну либо сожрать по одному, и дело с концом. Но… сомневаюсь, что выйдет так же, как с женихом твоим.

— Ордер?

— Ордера… — киваю, — Дают Инквизиторам. А я со вчерашнего дня Инквизитор. Ну, почти.

— Почти⁈

— Формы нет.

Вика фыркает. Видно, как тяжело даётся ей решение ничего не делать, — зная, что режут буквально всех в её роду, в том числе хотят и её, и сестрёнок, и мать.

Но ещё вчера стало понятно, что Вика вспыльчивая, но под контроль она себя берёт быстро.

А потому сейчас, сжатую от ярости бумажку он медленно разжимает, протяжно выдыхаю через нос. Я… честно сказать тоже выдохнул. Не хотелось бы, чтобы наш единственный козырь в виде хоть какого-то шанса подготовиться и обдумать разбился о вспыльчивую красивую блондинку.

— Маме сказать? — уже нормальным голосом спрашивает она.

— Пока нет. И перепиши это, — киваю на листок, — Один тебе, один мне. Выяснилось, что хранить важное у меня в голове — идея так себе.

Вика прижимает листок к груди и идёт к двери. Ключ щёлкает, дверь открывается, и я остаюсь в проёме, держась за косяк. По коридору как раз идёт Августина с огромной стопкой белья!

О, как же вовремя! Естественно, когда Вика в мятой рубашке и с красным кружком на щеке, выходит от брата на рассвете.

— С добрым утром, — улыбается она, — Воды принести?

— Ничего не надо, — Вика, похоже, не сообразила, как выглядит эта ситуация, и потому просто раздражённо зашла в свою комнату работать писцом.

Августина замедляется в проёме моей двери, поворачивается, и с такой же улыбкой так же предлагает водички.

— Молочка к завтраку, — улыбаюсь я в ответ.

— Как пожелаете.

Проводив отчего-то довольную женщину, я закрываю дверь, ополаскиваю лицо ледяной водой, прячу часы поглубже в карман и, хоть немного выдохнув, спускаюсь в столовую. Всё как вчера: серое утро, с крыши капает, на моей тарелке сосиски. Салтмор разнообразием не балует.

Рассадка прежняя: я во главе стола, по правую руку Беатрис, дальше подоспевшая Вика, Клара и Шарлотта, а у окна кошачий столик, где Белоснежка по-хозяйски доедает порцию, пока Носочек-Эдмунд косится на меня поистине кошачьим взглядом.

Вроде всё хорошо. Вроде сидим. Вроде даже без подозрений в кровосмешении, хотя… Беатрис достаточно скрупулёзно спрашивает Виктории как у неё дела, тренировались ли мы вместе, и где она была вечером.

Шарлотта, да хватит так лыбиться! Да по твоей же морде видно, что в эту сторону копать НУЖНО! Вика, а ты почему стала такой недовольной и тихой⁈ Да хватит тебе односложно бурчать!

В этом доем мечников что, совсем притворяться не умеют!

И не успеваю я донести вилку до рта, как входит лакей Беатрис, забрызганный грязью до колен, и склоняется к её уху. Лакей говорит вполголоса, но кошачьему слуху этого за глаза хватает.

— Прощения прошу, госпожа. Был я у Дрейков, как велено. Молодой господин домой не изволил возвращаться, а господин Дрейк-старший велели передать… они подают заявление о пропаже, и в жандармерию, и в Церковь.