С того времени прошло дохуя лет, и я больше не сопливый пацан, который до усрачки боится отцовского ремня. Но его тяжелый, вколачивающий в землю взгляд до сих пор выкручивает мне жилы.

— Я смотрю, ты спешил, как мог, — едко подмечаю, не сводя с него глаз.

Отец молча стоит, разглядывая меня, как мусор, а потом проходит мимо.

Коротко, сухо общается с дежурным. Тон отца не терпит возражений.

Когда мент отпирает решетку и кивком головы указывает мне проваливать, Чума провожает меня ядовитой ухмылкой.

Плетусь за отцом на выход. Ноги — вата.

Разваливаюсь в отцовской тачке на заднем сидении. Энергия на нуле.

Какое-то время едем молча.

Знаю, что скоро батю прорвет ебаным фонтаном красноречия, и поэтому молчу. Аккумулирую хоть немного сил перед тотальным разносом.

А то, что он будет — понятно без слов.

Воздух в салоне настолько густой от невысказанной ярости, что можно задохнуться.

Покурить бы. Хотя бы глоток никотина, чтобы перебить тошноту.

Вяло хлопаю себя по карманам.

Черт. Сигареты, мобила и ключи так и остались в ментовке, а я даже не вспомнил о них.

Смотрю в затонированное стекло на мелькающие огни витрин, и вдруг — тошнота горячей, неудержимой волной подкатывает к самому горлу. Слюна наполняет рот.

— Останови, — хриплю, сжимаясь и из последних сил сдерживая рвоту.

Батя даже газ не сбрасывает. Уперся взглядом в дорогу.

А я, как Минздрав, предупреждал.

Сгибаюсь пополам, и меня люто выворачивает наизнанку. Кислота жжет горло и нос.

Батя резко лупит по тормозам. Меня швыряет вперед, отбитая Чумой башка тяжело прикладывается о пластик двери.

Блять.

В салоне вонь — ебануться.

— Выродок! — отец брезгливо кривит губы, оглядывая зафаршмаченное заднее сиденье.

— Будто ты сам будешь это оттирать. — Пожимаю плечами, мечтая хоть о глотке воды.

Батю взрывает:

— Я только и делаю, что подтираю за тобой дерьмо, Александр!

— Я не просил тебя лезть… — Меня снова скручивает в очередном болезненном спазме, но блевать уже нечем.

— Не просил! Не просил, блять?! — орет он, сжимая руль так, что тот трещит.

— Ага, — мычу в пустоту. — Сам бы разобрался… как и всегда…

— Ты даже с членом своим разобраться не можешь! Суешь его в каждую дающую дырку! — От гнева на лице старика вздуваются вены. — Я на это закрывал глаза. Но сегодня… мне позвонил Сергей Иваноаич… и сказал, что мой сын… что моего сына подозревают в попытке изнасилования!

— Ничего не было, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

— Ах не было?!

Отец зло тычет в лицо экраном смартфона с фоткой того самого бритого. Буквы я при всем желании сейчас не прочту.

— Ну тогда это и расскажешь Ларионову Владимиру Викторовичу! Он в разведке и не таких соплежуев размазывал! И он-то уж точно знает, как выбить признание без единого синяка! — заканчивает зло.

— При чем здесь он? — спрашиваю чисто на автопилоте, потому что до меня уже дошло.

Карина Снежина… Или Ларионова?

А кто еще придет за ней и будет расчленять меня взглядом, как не родной отец?

— А при том, что родили тебя идиота! — рявкает старик. — Вот скажи мне, какого хуя ты полез к дочери полковника ГРУ?! Тебе простых шлюх мало? Ты хоть знаешь, что он с тобой теперь сделает?!

Ебаный пиздец.

Выматерившись, он швыряет мне под ноги пачку салфеток:

— Утри сопли и молись, щенок, чтобы это не закончилось уголовкой и сломанной жизнью! Твоей, в первую очередь!

В доме — гробовая тишина.

Отец после словесной порки в машине всю дорогу молчал. А по приезду сразу заперся в кабинете, ебнув дверью так, что стекла задребезжали.

Бреду к себе в комнату и первым делом иду в душ.

Врубаю горячую воду и тут же стискиваю зубы. Больно просто везде, блять.

Тело — один сплошной синяк.

Во рту насрано.

Переключаю на холодную. Запрокидываю лицо под хлещущий поток, жадно глотаю воду.

Вываливаюсь из кабины и кое-как обтираюсь. Физиономия в зеркале — закачаешься! Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать, не включая свет.

Дверь тихонько скрипит.

Леська — непривычно тихая, испуганная — садится на край кровати.

Кладет маленькую холодную ладошку мне на затылок.

Всегда так делает, когда мне плохо.

Мне дико хочется скинуть эту руку. Заорать, что не меня надо жалеть! А девчонку, которую я сегодня превратил в тень с пустыми глазами!

— Саш... — шепчет сестра. — Ты опять с кем-то подрался?.. Папа такой злой.

— Нахуевертил делов, Лесь, — выдавливаю я, уткнувшись лицом в подушку.

— Серьезно нахуевертил?

— Мгм, — мычу, сжимая руку в кулак.

Леська молчит. Осторожно кладет свою ладонь поверх моей.

— Все можно исправить, — говорит она с какой-то непоколебимой, детской убежденностью.

Мне горько от ее слов. От этой наивной веры.

Ох, Леська, если бы ты только знала, какое я дерьмо!

Ее я тоже «обижал». Шпынял и ненавидел за то, что ее любили больше.

— Главное, чтобы ты... ну... чтобы… ты же никого не убил? — растерянно тянет она, и в ее голосе прорывается настоящий страх.

Я вдруг вспоминаю лицо Кары там, в участке. Безразличное. Замкнутое. Как у человека, который уже не ждет ничего хорошего. Ни от тебя. Ни от жизни.

Мертвое лицо.

И горечь с удвоенной силой берется разъедать меня изнутри.

Леся уходит, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Вопросы теснятся в гудящей от боли голове.

И главный из них — как теперь исправить то, что я натворил?

34. Кара. Никаких больше «Алексов»!

Утро понедельника встречаю без особого энтузиазма. Отказываюсь от завтрака и, взяв ключи от своей Конфетки, еду в универ.

Пока тихонько пробираюсь по пробкам, задаюсь вопросом: «Зачем»?

После событий пятницы у меня нет никакого желания туда возвращаться.

Какая-то часть меня, маленькая и перепуганная, сжимается в комок при мысли о том, что я снова окунусь в этот ад. Косые взгляды, шепотки, откровенное злорадство… и встреча с ним. С Бесом.

Но я — не жертва! Не хочу, не могу ей быть! И потому по-садистски наступаю на горло своему страху, вжимая педаль газа чуть сильнее.

Паркуюсь с другой стороны корпуса. Рядом куча свободных мест — я приехала одной из первых. Глушу двигатель. Откидываю голову на подголовник и устало прикрываю глаза. Впитываю кожей тишину. Дышу

Эти два дня вынужденной «обороны» дома вытянули все силы.

События утра субботы, возвращаются ярким флешбеком:

«В салоне отцовской машины пахло сигаретами, его одеколоном и… яростью. Нет, не так. ЯРОСТЬЮ. Она ощущалась в воздухе, как плотная дымовая завеса.

В участке он еще держался — просто гора в костюме.

Его присутствие заставило замолкнуть того лейтенанта с маслянистыми глазками, который так настойчиво советовал мне «не выгораживать зажравшихся ублюдков», а взгляд его так и норовил соскользнуть к моим голым коленкам.

Мимо камеры, где сидели Бес с Антоном — папа прошел, не дрогнув. Но стоило тронуться с места… и его прорвало.

Поток брани, угрозы содрать семь шкур, переломать кости, придушить собственными руками... Всех «причастных и деепричастных».

Мне удалось его остановить только четкой, как по уставу, фразой:

— Пап, это всё — сплошное недоразумение!

Он резко повернулся, обеспокоенно вглядываясь в мое лицо:

— Риша, тебе точно никто ничего не сделал?

— Нет, — выдохнула я, впиваясь пальцами в полы его пиджака, стараясь звучать твердо.

Усталость и нервы сказывались — в теле не осталось ни одной косточки. Все превратилось в желе.

Как сказать, что когда наглые, горячие губы Беса коснулись моих в том проклятом клубе, я сначала испытала шок... а потом растаяла, как дурацкий фруктовый лед на июльском солнцепеке?

Что его наглые пальцы, проникшие под мокрое белье, были полнейшей неожиданностью?