— Ты просила полное обследование, — произнёс он. — Я его провёл. Двадцать три человека, полный цикл. Хина мне всю душу вымотала с бумагами, но всё готово.

— И как мы? — спросила норвежка.

— Если коротко — живые. Если подробно... — доктор развернул на стене голографический экран с медицинскими картами. — Я отправил полный отчёт тебе на планшет, можешь изучить на досуге. А сейчас — только самое важное. То, что нужно знать прямо сейчас, — он выделил несколько карт, подсветив их синим. — Начну с офицерского состава. Ты их знаешь лучше всех, но кое-что может удивить. Лиам. Физически в отличной форме. Молодой, выносливый, сердце как у марафонца, но психически... — врач поколебался, подбирая слова. — У него гиперактивный режим. Он работает по шестнадцать часов в сутки, потому что не может остановиться. Когда он работает — он не думает, а когда не думает — не боится. Это защитный эффективный механизм, но и опасный. Рано или поздно Лиам выгорит. Как перегоревшая лампочка, вроде целая, а свет уже не даёт.

Норвежка кивнула. Она и сама замечала это за инженером, его лихорадочную активность, неспособность сидеть на месте, эту постоянную потребность что-то чинить, калибровать, настраивать.

— София, — Карим переключил карту, и на экране появились новые графики. — Вот тут интересный случай. У неё алекситимия — трудности в распознавании и выражении эмоций. Это не болезнь, это особенность психики, врождённая, с которой живут годами. Она чувствует всё так же, как мы, но не может это выразить — словами, жестами, мимикой. Поэтому кажется холодной. На самом деле она переживает, возможно, глубже, чем любой из нас. Просто никто об этом не знает.

— Анника, — продолжал он, переходя к следующей карте. — Самая младшая и, как ни странно, самая стабильная из всех. Она из семьи, где несколько поколений страдали расстройствами аутистического спектра. Сама Вейкко не подтверждает диагноз, но кое-какие признаки есть. Селективный мутизм, гиперфокус, сенсорная чувствительность. В нормальной жизни это создавало бы трудности. Ей было бы сложно общаться, работать в коллективе, строить отношения. Здесь, — Амин обвёл рукой стены медицинского отсека, — это её суперсила. Она может работать с техникой так, как никто из нас не умеет. Она, можно так сказать, буквально слышит корабль.

— Джаспер, — доктор вздохнул и потёр переносицу. — Ты видела его шутки. Это маска. Классическая. Под ней глубокая депрессия, которая тянется ещё с Земли. Он спит хуже всех на корабле, и я нахожу его в самых неожиданных местах по ночам: то в саду, то в технических коридорах, то у дверей рубки связи. Он что-то ищет. Что именно не говорит. Возможно, даже сам не знает.

Амин нажал кнопку и перешёл к следующему блоку — краткие пометки по остальным членам экипажа, которые заполнили экран ровными строчками.

— Остальные семнадцать человек из младшего состава. Я не буду перечислять всех подробно — повторюсь, полный отчёт у тебя на планшете, с графиками и диаграммами, но в целом картина такая. Физически все в пределах нормы. Последствия криосна минимальны. Спасибо современным технологиям и протоколам подготовки, а вот психологически... — он выделил несколько строчек, и они замигали тревожным жёлтым. — У четверых повышенная тревожность. У двоих симптомы начинающейся депрессии. Ещё у троих проблемы со сном, хронический недосып. Один случай пограничного состояния — техник из второго отсека Маркус Вебер, он тяжелее всех перенёс новость о чёрной дыре. Я назначил ему седативные и дополнительные сеансы, будем наблюдать. В целом, мы держимся, но это пока. Дальше будет труднее. Гораздо труднее.

— Насколько труднее? — спросила Джейд, подавшись вперёд.

— Зависит от нас, — честно ответил Карим и отключил экран. — Если мы сможем поддерживать друг друга, если у людей будет цель и надежда, то справимся. Если начнём замыкаться, терять связь друг с другом… развалимся. Это простая арифметика выживания. Два плюс два четыре, хоть на Земле, хоть на краю чёрной дыры.

Он выключил экран и повернулся к Маре.

— А теперь ты, — произнёс врач, и его голос стал мягче. — Ты просила полное обследование экипажа, я его провёл. Ты была последней в очереди. Это осознанное решение?

— Да, — ответила норвежка. — Капитан должен сначала узнать о своей команде, а потом уже о себе. Торрес всегда так делал.

— Это благородно и глупо, — Амин указал на кушетку. — Ложись. И не спорь со мной.

Диагностический сканер гудел негромко, убаюкивающе, как далёкий прибой. Мара лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как тёплые сенсоры скользят вдоль тела, считывая показатели — пульс, давление, температуру, электрическую активность мозга. Она ненавидела это ощущение. Ощущение уязвимости, беспомощности, как будто с неё сняли не только комбинезон, но и кожу. Женщина всегда была сильной. С детства, когда росла с тремя старшими братьями и научилась давать сдачи раньше, чем читать. В Академии, когда была единственной женщиной на курсе дальней космической навигации. На службе, когда пробивалась через интриги и предрассудки к званию старшего помощника. Она привыкла быть сильной — это стало её второй натурой, её бронёй. Но сейчас, лёжа под сканером, Джейд чувствовала себя маленькой и беззащитной, как ребёнок, которого впервые оставили одного в тёмной комнате.

Карим изучал показатели на своём планшете, и выражение его лица становилось всё более озабоченным. Он хмурился, покусывал губу, что-то беззвучно шептал.

— Кортизол повышен втрое, — пробормотал он, не отрываясь от цифр. — Фаза быстрого сна нарушена, у тебя его почти нет. Мышечное напряжение запредельное. Ты как натянутая пружина, Мара. Ещё немного и лопнешь. В прямом смысле — нервный срыв, и мы останемся без капитана.

— Я справлюсь, — сказала Джейд привычную фразу, она повторяла её так часто, что слова уже потеряли вкус.

— Да, ты справляешься. Пока. Но это не может длиться вечно, — врач отложил планшет, потёр глаза и сел рядом с кушеткой. — Знаешь, что погубило Торреса?

Помощница капитана напряглась, её пальцы сжались в кулаки. Любое упоминание Элиаса было для неё всё ещё тяжёлым и поднимало из глубины души противоречивую смесь из обиды, любви и злости.

— При чём здесь...

— При том. Я проводил его последнее обследование за месяц до катастрофы. Он был в таком же состоянии, как ты сейчас. Кортизол, адреналин, хронический недосып, весь полный набор. Он горел изнутри, Мара, как свеча, которую жгут с двух сторон. И когда случился кризис, у него не осталось ресурса, чтобы справиться. Он просто... погас.

— Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Ты не можешь знать, почему он это сделал.

— Не могу, но могу предположить, — Амин вздохнул и провёл ладонью по бороде. — Торрес был хорошим капитаном, но он был одинок. Он нёс всё в себе и ни с кем не делился. Даже со мной, а я, прости за нескромность, умею разговорить людей. Это моя работа. Только с ним не сработало. Элиас просто... угас, перегорел и когда пришла беда, сил бороться у него уже не было. Я видел это, но ничего не смог сделать и это моя величайшая ошибка.

Джейд молчала, глядя в потолок, где-то над головой гудела вентиляция, где-то в стороне пикал один из медецинских аппаратов и слышался звон пузырьков, выставляемых Хиной на полки за стеной.

— Я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой, — продолжал собеседник, и его голос стал жёстче. — Поэтому у меня к тебе предложение, не как к капитану, а как к пациенту. Раз в два дня, полный восьмичасовой сон, с медикаментозной поддержкой, если понадобится. Раз в неделю, разговор со мной. Не отчёт, не рапорт, не сводка о состоянии двигателей. Просто разговор двух людей за чашкой чая. И ещё, начни есть, по-настоящему есть, а не протеиновые батончики на ходу. В столовой подают нормальную еду, между прочим.

— Это приказ? — спросила женщина, и в голосе её промелькнула тень улыбки.

— Рекомендация, но я надеюсь, что ты достаточно умна, чтобы ей последовать.