– А те люди?

– Полагают, что дезертиры. Будет расследование, но… чисто формальное, как я разумею.

Теперь я вижу на столе белую бутылку – точь-в-точь как в госпитале. Но мешкаю, понимая, что она меня видит.

– Можете забрать ее отсюда.

Если я начну снова, то уж никогда не остановлюсь. Я знаю, куда ведет эта дорожка.

Ступив вперед, девушка поспешно хватает бутылку, будто та вот-вот свалится со стола.

Как же ее зовут? Боже, последний месяц слился для меня в размытую пелену, навеянные опиумом и алкоголем сновидения, кошмар. Барнс? Барретт? Барнетт?

– Вы голодны? – Она стоит, прижимая бутылку к груди одной рукой, а другой оправляя платье. Может, дело в наркотике, а может, я так давно был без пищи, что не испытываю ни малейшего желания поесть.

– Голоден как волк, – говорю я.

– Всего минуточку, – она уже на полпути к двери.

– Сестра… это…

Остановившись, она оглядывается – быть может, чуточку огорченно.

– Бартон. Хелена Бартон.

Двадцать минут спустя я обоняю кукурузный хлеб, фасоль пинто и деревенскую ветчину. Такого дивного аромата я не вдыхал ни разу в жизни. К собственному изумлению, за вечер съедаю три тарелки. Все-таки я был голоден.

Глава 71

Главный конференц-зал

Штаб-квартира «Часовой башни»

Нью-Дели, Индия

Дориан перечитывал список живых и мертвых с обоих поездов.

– Я хочу отправить побольше трупов в США. С Европой, по-моему, и так порядок, – он почесал в затылке. – По-моему, партия в Японию тоже достаточная. Плотность населения поможет.

Ему хотелось бы проконсультироваться с Чангом или еще с кем-нибудь из ученых, но надо ограничить доступ к этой информации.

– Перекинуть-то мы можем, – Дмитрий изучал список, – но откуда нам их взять?

– Из Африки и Китая. Думаю, они оборачиваются медленнее, чем мы считаем. Китай склонен игнорировать или замалчивать кризисы в здравоохранении, а в Африке попросту нет инфраструктуры, чтобы принять меры против вспышки.

– Или распространить ее. Именно поэтому в том числе мы заложили…

– Развитые страны – вот где настоящая угроза. И не стоит недооценивать Центр по контролю и профилактике заболеваний. Когда грянет, они поворачиваются будь здоров. И мы всегда можем поработать с Африкой, когда уже начнется.

Глава 72

Монастырь Иммару

Тибетский автономный район

Кейт поддерживала голову Дэвида, пока он глотал антибиотики с водой из керамической чаши. Остатки воды пролились ему на грудь, и доктор Уорнер вытерла ее своей блузкой. Он все утро то и дело ненадолго терял сознание.

Кейт открыла дневник снова.

Я веду своих людей через тоннель, держа перед собой свечу. Мы почти пришли, но я останавливаюсь, подняв руки кверху, и подначальные, спотыкаясь, наталкиваются на меня сзади. Послышалось или на самом деле? Я втыкаю свой камертон в землю и наблюдаю за ним, ожидая вердикта. Если он завибрирует – немцы ведут подкоп где-то поблизости. Мы уже бросили два прохода из страха наткнуться на них. Второй мы подорвали под ними – хочется уповать, остановив их продвижение.

Камертон не реагирует. Я сую его обратно в свой инструментальный пояс, и мы бредем дальше во тьму, отбрасывая в свете свечи призрачные тени на земляные и каменные стены. На головы нам сыплется пыль и камешки.

А потом непрестанный дождь грязи прекращается. Задрав голову, я поднимаю свечу, пытаясь разобрать, в чем дело. Оборачиваюсь и кричу: «Назад!» – в тот самый миг, когда потолок проваливается, и в дыру вторгается сущий ад, задув слабенький огонек свечи. Меня швыряет на землю, упавший валун сокрушает мне ногу, и я почти теряю сознание.

Немцы приземляются на ноги, едва ли не мне на голову, и тут же открывают стрельбу, прикончив двоих моих подчиненных на месте. Дульные вспышки их пулеметов и вопли умирающих – единственное, что позволяет мне ориентироваться в этой бойне.

Выхватив пистолет, я стреляю по ним в упор, убив первых двоих – то ли подумавших, что я убит, то ли не заметивших меня в темноте. В дыру врывается все больше людей, и я стреляю и по ним тоже. Пять, шесть, семь из них мертвы, но их веренице нет конца, целый полк готов ворваться через тоннель в тыл союзнических войск. Предстоит резня. Патроны у меня кончились. Отбросив пустой пистолет в сторону, я выхватываю гранату. Выдергиваю чеку зубами и швыряю изо всех сил в немецкий тоннель наверху, под ноги новой волне солдат. Тянутся две долгих секунды, пока они спрыгивают, с ходу стреляя в меня, а потом их сотрясает взрывом, обрушивая оба тоннеля вокруг меня. Меня придавило. Я не могу подняться, мне ни за что не выбраться, обломки душат меня, но внезапно я чувствую чьи-то руки…

Сестра милосердия утирает пот с моего лба, поддерживая мою голову.

– Они нас подстерегали… подобрались к нашему туннелю ночью… не было ни шанса… – говорю я, пытаясь объяснить.

– Все позади. Это просто дурной сон.

Я тянусь к ноге, словно прикосновение к ней прекратит колотящуюся боль. Кошмар не кончился. И не кончится никогда.

Испарина и боль усугубляются что ни ночь; она не может не заметить этого. И заметила. Белая бутылка у нее в руке, и я говорю:

– Только капельку. Я должен от этого избавиться.

Я делаю глоток, и чудище отползает в свою нору. А я наконец могу поспать по-настоящему.

Когда я пробуждаюсь, она рядом – вяжет в уголке на спицах. На столике около меня три стопочки с темно-коричневой жидкостью – дневной рацион насыщенного опиумом зелья, снабжающего меня морфином и кодеином, в которых я отчаянно нуждаюсь. Благодарение Господу. Испарина вернулась, и боль приходит вместе с ней.

– Я буду дома до заката.

Кивнув, я принимаю первую стопку.

Две стопки каждый день.

Она читает мне каждый вечер после работы и обеда.

А я лежу, время от времени вставляя глубокомысленные комментарии и остроумные реплики. Она смеется, а если я чуточку переступаю черту, она шутливо меня укоряет.

Боль почти терпима.

Одна стопка в день. Свобода!

Почти. Но боль не отступает.

Я все еще не в состоянии ходить.

Я всю жизнь провел в шахтах, в темных тесных пространствах. Но это мне несносно. Может, дело в свете или свежем воздухе, или в том, что я лежу в постели день за днем, ночь за ночью. Прошел уже месяц.

Каждый день, когда стрелки подходят к трем часам, я считаю минуты до ее возвращения домой. Мужчина, дожидающийся, когда женщина придет домой. Что наводит на вопрос о предпосылках этого утверждения.

Я настаивал, чтобы она бросила работу в госпитале. Микробы. Бомбы. Шовинисты. Я испытал все это. Она и слушать не хочет. Мне ее не переспорить. На ногу я встать не могу. Не могу даже просто поставить стопу на пол. А сверх того я потихоньку теряю рассудок, отпуская неуклюжие шутки о себе себе же самому.

Из окна я вижу, как она идет по дорожке. Который нынче час? Два тридцать. Она рано. И – с ней мужчина. За месяц, что я здесь, она ни разу не привела кавалера домой. Эта мысль еще ни разу не приходила мне в голову, и теперь сказывается на мне шиворот-навыворот. Я силюсь получше разглядеть их через окно, но не вижу. Они уже в доме.

Я лихорадочно расправляю постель и отталкиваюсь, преодолевая тупую боль, чтобы сесть в постели и выглядеть сильнее, чем на самом деле. Беру книгу и начинаю читать ее, держа вверх ногами. Поднимаю глаза и успеваю перевернуть книгу как надо, прежде чем Хелена переступает порог. За ней по пятам – усатый хлыщ с моноклем, облаченный в костюм-тройку, будто алчный пес на охоте.

– Ах, вы добрались до книжек. Что вы выбрали? – Она чуть подается ко мне, читает заголовок и чуть вскидывает подбородок. – Гмм, «Гордость и предубеждение». Одна из моих любимых.