– За мародерство сейчас пол-Москвы наказывать придется, – поморщился я. – Нет. Тут надо хозяйственно подойти. Часы – вещь полезная, мне в приказной избе пригодятся.

Я на секунду задумался, формулируя решение.

– Пиши: «Стрельцу Сеньке поблагодарить за бдительное хранение трофея. Ларь “бесовский” изъять немедля и доставить ко мне в кабинет – я сам вместе с патриархом разберусь, у нас на него управа есть.

Бучинский хмыкнул.

– А соседям?

– А соседям и десятскому передать: пусть спят спокойно. Мы с механизма “заклятие” снимем святой молитвой и на государеву службу определим. И выдать Сеньке три рубля за “находку”. Если просто отберем – обидится, болтать начнет. А так – продал государю диковинку, все довольны.

– Будет исполнено, – Ян быстро заскрипел пером. – Три за часы… Дешево ты, княже, ценишь.

– Следующий!

Секретарь протянул следующий свиток, но я видел, что напряжение немного отпустило. Пока народ боится «тикающих ящиков», а не голода – мы еще держимся.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге появился дьяк Власьев. Вид у него был озабоченный.

– Княже Андрей Володимирович…

– Что еще, Афанасий Иванович? – я поднял голову от бумаг.

– Тут дело… торговое. – Власьев покосился на Бучинского, но говорить продолжил. – Гость заморский пришел. Ян Питерсон, голландец. Тот самый, что мушкеты привез.

Я отложил очередную челобитную.

– Пришел за деньгами?

– За ними, родимыми. Требует оплаты. Грозится, что если не заплатим, больше ни одного фунта пороха не привезет… – дьяк развел руками.

Я вздохнул, потирая виски.

– Зови, – бросил я Власьеву. – Будем торговаться. Ян, – я кивнул секретарю, – убери бумаги, но далеко не уноси. Мы еще не закончили.

Бучинский, ловко сгребая свитки, исчез в боковой двери, а я приготовился к битве за золото.

Глава 4

Выглядел мой старый знакомый внушительно, черный камзол из отличного фландрского сукна, белоснежный, хоть и слегка помятый гофрированный воротник, на груди – тяжелая золотая цепь, звенья которой тускло поблескивали в свете свечей.

В глазах читалась усталость, смешанная с тревожным ожиданием. Он знал, что в Москве смута, знал, что царь мертв, и наверняка гадал – получит ли он свои деньги или голову с плеч.

Я поднялся навстречу, показывая уважение. Негоже купца такого размаха встречать сидя, чай не холоп.

– Здравствуй, Ян. Проходи, гостем будешь.

Питерсон снял шляпу с пером, подметая ею пол, и отвесил глубокий, по-европейски изящный поклон.

– Здравия желаю вам, светлейший князь Андрей Владимирович. И долгих лет жизни. Рад видеть, что Господь хранит вас в эти бурные дни.

– И тебе не хворать, – кивнул я, указывая на лавку напротив себя. – Присаживайся. В ногах правды нет. Как здоровье твое? Как дорога? Ладно ли все в пути было?

Это был обязательный ритуал. Нельзя сразу о деньгах, не по-людски это, да и не по-божески. Сначала – о житье-бытье.

Ян тяжело вздохнул, усаживаясь и расправляя полы камзола. Лицо его приняло скорбное выражение человека, который собирается набивать цену своему труду.

– Вашими молитвами, княже, жив. Но путь был… ох и тяжек, – он покачал головой, словно отгоняя дурные воспоминания. – Море нынче взбесилось. В Скагерраке шторм нас трепал четыре дня, волны – выше мачт! Думали – Богу душу отдадим, товары за борт готовили кидать. Едва судно сохранили.

Он сделал паузу, давая мне проникнуться моментом.

– А на суше и того хуже, князь. Испанцы лютуют, дороги перекрыты, ландскнехты рыщут, что твои волки. Пока я ваш заказ собирал, пришлось пол-Европы исколесить, да каждому встречному-поперечному кланяться.

Он начал перечислять, загибая пальцы в перчатках из тонкой кожи:

– Порох добрый, зернистый, найти было непросто – война все съедает, цены взлетели до небес. Пришлось втридорога перекупать у одного курфюрста, да еще и взятку дать, чтоб пропустили. Мушкеты отбирал лично, каждый ствол проверял, чтобы не гнилье подсунули, а то англичане любят сбывать в Московию то, что самим не гоже.

Я слушал, кивал, давая ему выговориться. Пусть чувствует свою значимость. Я-то понимал: половина этих страстей – правда, а вторая половина – прелюдия к счету.

– А уж с мастерами… – Ян закатил глаза к потолку. – Эти люди цену себе знают. Еле уговорил в «дикую Московию» ехать, золотые горы обещал, да еще и задаток вперед пришлось дать немалый.

– Молодец, Ян. Хвалю, – сказал я искренне, когда он наконец выдохнул. – Верно послужил, не забыл уговора. Это мы ценим.

Питерсон, видя мое расположение и поняв, что клиент «созрел», решил, что пора переходить к главному. Он полез за пазуху и извлек плотный свиток, перевязанный шнурком.

– Старался, княже. Расходы были великие, да и риск… Сами понимаете. Товар уже на гостином дворе, люди на подворье.

Он развернул свиток и положил передо мной.

– По счету выходит… – он набрал в грудь воздуха. – Тридцать три тысячи шестьсот ефимков.

Стоявший у стены дьяк Власьев, услышав цифру, издал звук, похожий на икоту, и побелел так, что стал сливаться с побелкой печи.

Я же и бровью не повел, хотя внутри все сжалось. Тридцать три тысячи ефимков. При курсе примерно три ефимка за рубль – это одиннадцать тысяч триста рублей. Плюс минус на это и рассчитывал.

– Одиннадцать тысяч двести, стало быть, – спокойно перевел я в рубли.

– Если быть точным – одиннадцать тысяч триста, княже, – твердо поправил Ян. – Товар отборный, да и довезти опять же.

– Помнится мне, Ян, – я посмотрел ему в глаза, – что тысячу рублей я тебе уже давал. Как задаток.

Голландец не смутился.

– Помню, князь. Все учтено. Тысяча рублей – это три тысячи ефимков. Я их вычел из расходов на дорогу и взятки. Итого с вас причитается ровно тридцать тысяч шестьсот ефимков.

Видя нашу реакцию Ян спохватился и продолжил.

– Мои пайщики в Амстердаме ждут прибыли, князь, – голос Яна стал жестче. – Я и так рисковал головой, везя сюда порох.

Я помолчал, барабаня пальцами по столешнице. Смотрел на Яна, на его напряженную позу. Он не блефовал. Ему нужны деньги, иначе он просто не сможет вести дела дальше.

– Цена справедливая, спору нет, – произнес я наконец. – За такой труд и риск платить надо щедро. Но вот какая закавыка, Ян…

Я развел руками, показывая пустые ладони.

– Серебра в наличии сейчас столько нет.

Лицо голландца вытянулось, вежливая улыбка сползла, обнажив хищный оскал купца, которого хотят кинуть.

– Князь… – начал он холодно, привставая.

– Сядь, – тихо, но так, что он плюхнулся обратно, сказал я. – Я не сказал, что платить нечем. Я сказал – серебра нет сейчас. Обозы с моей личной казной в пути. Будут через неделю.

– Неделя… – скривился Ян. – За неделю в Москве многое может случиться.

– Власть здесь я, Ян. И мое слово дороже твоих талеров. Но я понимаю твою нужду. Деньги должны делать деньги. Поэтому я предлагаю тебе сделку.

Я повернулся к Власьеву, который все еще обмахивался рукавом.

– Афанасий Иванович, найдется ли у нас мягкой рухляди на половину долга? На пять тысяч сто рублей?

Я смотрел на него пристально, давая понять: нужно найти. Хоть из-под земли достать.

Власьев, умница, старый лис, сразу понял мою игру. Он перестал охать, выпрямился и степенно погладил бороду, будто прикидывая в уме несметные богатства, а не пустые сундуки.

– Как не найти, Андрей Владимирович, – ответил он уверенно, хотя я видел, как дергается жилка у него на виске. – Обоз с Сибири аккурат пришел, не успели еще в расход пустить. Да и у Шуйских в подклетях добра немало было. Соболя черные, баргузинские, куницы, лисицы чернобурки… – он сделал вид, что считает. – Наберем, княже. На пять тыщ с гаком точно наберем. Товар отборный, мех к меху.

Я снова посмотрел на Питерсона.

– Слышал? Вот мое слово: половину пятнадцать тысяч триста ефимков, забираешь товаром. Мехами. И считать будем не по московским ценам, а как на торге в Новгороде. Честно.