Твои розы, правда, обратили внимание уже тем, что были — по приказу из другой страны, — «самой горячей ценительницей твоего искусства» — посланы. Это — главное. Для меня, ты это знаешь, не имеет значения, — _к_а_к_и_е_ розы. _К_т_о_ дал мне их — вот _в_с_е. _К_т_о_ меня любит _т_а_к_ — вот все. _Т_ы_ — вот _в_с_е. И это — вся правда. Ольга, Олька, что ты со мной сделала!.. Я не спал сегодня. Я был с тобой. Ты — со мной. И все во мне тобою пело, тобой светилось, тобою… жгло. Должно быть со мною то, что и с тобой было. Знаю, что в _т_а_к_о_м_ — можно принять смерть и не заметить. Это такое, когда все чувства поглощены, немеют, никнут… — и лишь _о_д_н_о_ — сверх-чувство… — м. б. даже сверхчувственное, — сть, — что за страшная сила! — властвует и велит. Это уже странная сила… какого-то высокого… инстинкта?! Не знаю… Знаю, что можно в _т_а_к_о_м_ сгореть — и не почувствовать, _т_а_к_ _о_т_д_а_т_ь_с_я!

Думал ли я… что во мне еще живут такие силы, такие чувства?! Ты мне открыла — да. И все это только через тебя, от тебя. Вот, какая ты, какая в тебе власть над тленным. Ты можешь довести и до… безумия. Я предпочту — «до предельного просветления», пусть даже через муку. Минутами я за тебя страшусь… — с собой совладаешь ли в таких «порывах»? Не делай опытов. Не пробуй свою силу над другими… и не томи себя. Сбереги. Я так ждал твоего первого рассказа! Оля, поверь: я _в_с_е_ испытаю, чтобы тебя увидеть. Это жизненно-необходимо, — мне, тебе. Так _н_а_д_о. Ты — _д_о_л_ж_н_а_ писать! И _т_о_г_д_а_ ты будешь писать, смело, — _к_а_к_ вот сознала в себе страшную силу _ж_е_н_щ_и_н_ы. Тогда будешь страшно сильна, я чувствую. Лишь бы не омрачило тебя… разочарование в твоем Ване… Для тебя я хочу быть, остаться хоть на миги сильным… для тебя, для — всего. Мы тогда многое отдадим друг другу, сто-лько скажем… столько почувствуем, — о, как ты чутка, как ты богата безгранично чувством, — вами!.. Ты — бездонна в _т_а_й_н_а_х… — каких, я еще не постигаю, только предчувствую. Ты… я же писал, _к_т_о_ ты. Ты — от _н_е_д_р. Как ты мне углубляешь постиженье — моей-твоей-тебя… — Дари! Оля, это не слова… я знаю это. Т_а_к_ _н_а_д_о_ было. Я _х_о_ч_у… да, тебя хочу — _з_н_а_т_ь, _п_о_с_т_и_ч_ь, почувствовать всем во мне, понимаешь… — _в_с_е_м! Хочу тобою _с_т_а_т_ь. И за это можно отдать жизнь. Твоего воплощенья в себе хочу. И мои «буковки» — лишь бледное выражение, чего _х_о_ч_у. Объяснить… — кружится голова.

Олюночка… я исцеловал твою мне рубашечку, твои «крестики»… — какая прелесть — _в_с_е! Я вчера надел ее, целуя… — моя чуть похудевшая шея все же оказалась больше ворота. Но можно всегда переставить кнопки. Цвет — чу-до! О, как ты _в_с_е_ умеешь! Твоя земляника… — ты или кто-то — так завинтили крышку, что я не мог открыть, я в нетерпенье пронзил ее, и достал твою землянику… в экстазе, в ласке, в трепете, почти физической боли от… сладости! Олюнка, я безумно целую твой «цветок»… хочу сорвать его… — ты поняла, о чем я?.. выпить его сок пьянящий… жизнь выпить… Оля, Олюна моя. Я брежу, я в грезах, я в истоме… и сны мои… сегодня — были таким плетеньем счастья, устремленья… безумного гашиша… тобой, — и мысль о «цветке», о твоем _о_г_н_е… теряю слова, в бреду я будто… ты меня прости, я так переживаю спутанно, одержимый лишь одним… — _в_с_е_й_ тобой.

Милка, благодарю за твои заботы, висмут… — ты чудеса творишь. Нет слов. Я вчера же, — меня задержали посетители чуть, — все же собрался, поехал к г. Толен, было десять вечера, не застал его в отеле. Оставил письмо, голландский роман «Человек»⁴²³, и для тебя немного конфет и «фиалочку». М. б. успею в понедельник, — если торгуют, — найду «трефль» Герлен, — _х_о_ч_у! Толен пробудет, — узнал от портье, — до вторника. М. б. еще увижу его. Хотел бы ему дать еще для Фаси книгу «Историю любовную», — во-имя тебя! Олюночка, скоро День ангела твоего, мой ангел… — о, без тебя опять… Но я приду к тебе, я поцелую твои глаза, твои губки, милка… нежно поцелую, и буду всем сердцем с тобой. Писал тебе: 25, 27, 30, I.VII, 7, 10. Безумствую с твоим письмом.

Как ты велела — сделал: вчера же ответил на него. Не помня себя, заполоненный. Ты все — ты и смиренница, и скромница, и вакханка… и еще, еще… — но слов на это не дано. Так мне ясно: _к_а_к_ же я _т_е_б_я_ намечал… искал, давая Дари… лишь намеками давая, ища… — но там уже _в_с_е_ твое зачаточно. Сказал бы тебе _в_с_е, как тебя _в_и_ж_у, сознаю… _к_т_о_ ты… — ты чувствуешь «качанья» Дари? Да. Ты же — и она — из _о_д_н_о_г_о. Ну, не чудо ли — _т_а_к_ искать… и — _н_а_й_т_и?! Это — победа. И я получу венок, ты меня увенчаешь, мой _ц_в_е_т_о_к_ земно-небесно-земной! невиданный, животворящий и… разящий..? Не знаю. Я тянусь за ним, я жду его… — в нем — _в_с_е, вся твоя сущность, все богатство сердца, чувств, тела, духа… — нет, я не порву его, я только его коснусь, так нежно… так благоговейно-свято… о, цветок всей жизни… ты, моя Олюна, моя, божественная в человеке, сущность… прекрасная из всех земных… не понимаю, что пишу, весь в сладкой смуте — вот как ты _м_о_ж_е_ш_ь… даже в отдаленье овладеть… ты, Ольга! Ну, дай мне губки, бровки, эти глаза степные, эти дали родимые… в них столько света, столько мысли, чувства, сердца… трепета… полета… воли, столько _н_е_б_а, Оля… — я склонился, я глядеть не смею… я молюсь. На тебя молюсь, единственная из земных, из светлых светлая, из чистых — чистая моя голубка, моя пугливая пичужка… и — властная, могучая, прелестная из всех прелестных, женщина из женщин, Ольга! Гимн слагать? О, милая… я тебе дал тихое мое… мой «Свете тихий». Там — _в_с_е. Что дам еще? Дам… что-то… пока неясно мне. Что-то… спою тебе. Когда..? Хочу… самое совершенное — тебе. «Пути»? Не знаю. Господа молю — дать сил — достойное тебя сказать, оставить. Только в большом смогу… — Тобою завершить и жизнь, и творчество свое. Тобою, _п_е_р_в_а_я_ моя, последняя. Да, мне нужно тебя видеть, _н_е_о_б_х_о_д_и_м_о. Тогда — _в_с_е_ выполню.

Спешу, надо Сереже написать. Милый он. Маму поцелуй. Как я всех люблю твоих! Как они мне дороги, близки, — Ольга… ты и твои… — это лучшее, найденное на склоне, — и как я через тебя, через твоих… как я ярко ощущаю, что я люблю _р_о_д_н_о_е… мою Россию, — пел ее, плакал над нею… — и теперь столько чувства бурлит во мне… _к_а_к_ бы я дал ЕЕ, _в_с_ю, во всем! Оля, милая… помоги мне… только тобою я смогу все сказать о ней, всю ее красоту понять… найти в себе, собранное жизнью, ждущее рожденья, воплощенья… Оля, это лишь трудом огромным… моими «Путями», — чего-то ждущими, — смогу сказать, оставить… исчерпать до глубин… — во Имя Господа, во имя назначения Ее для мира… — передать людям, и себя исчерпать! Ты мне поможешь, мое чудо, моя дружка… своей особой силой… любовью чудной, небывалой еще, непознанной никем другим… — м. б. это — верю! — так назначено. Я ждал. Дождался. Надо торопиться. Я знаю свои силы, их хватит у меня. Ты мне их восполнишь, Оля. Ты меня восполнишь, ты — часть моя, ты — моя-другая, лучшая часть нашей Души, общей, одной… — явленная мне в моих путях, в моих исканиях, томлениях, в несознанном… — ты, моя Олюна, моя жена священная, моя перед Господом, моя — заветная, моя бессмертная душа… моя неооторгаемая, неотторжимая Ольга-Олька! Как я тебя все-люблю! и как молюсь тебе, моя земно-небесная! Ольга, мне мало слов… только теперь я чувствую, как мне — для тебя — мало слов… их надо создавать… — они придут, в работе. Найду, — _в_с_е_ для тебя найду, что создано для тебя, что творит тебя во мне.

Олюнь, целую, всю-всю, родная, святая, О-ля моя! Твой Ваня

[На полях: ] Оля, я страшусь, как бы твои волненья и «огни» — не вызвали опять болезни! Оля, храни себя.

Оля, так любить, как я, мы… — какое же счастье! и — нельзя больше. Твой Ванёк. О, ми-лая!

Оля, — ты мне _в_с_е.

174

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

14. VII.42

Милый мой Ванюша!

Так мне горько за тебя, что страдаешь в болях! Но не мучай себя мнительностью и тем не усугубляй еще страдания. Я уверена, что у тебя это все-таки отзвук язвы от нервности. Конечно, м. б. и «вздутия» и т. п. кроме того еще. У моего отчима всякий раз после его чтений в церкви (он превосходно читал, особенно все великопостные вещи, длинные паримии⁴²⁴, пророчества и т. д.), после собраний, когда ему приходилось волноваться. Мы уже наперед этого ждали, а сам он всякий раз удивлялся: «с чего это?». Ему доктора все говорили, что у него заколдованный круг: язва от нервности, а нервы от исхудания язвенного. Он ужасно был худ, юрок, жив. Ему было 63 года, когда умер, а никому и в голову не приходило его считать старым. Он таких «стрекачей» отпускал, что и молодому не угнаться. Ему доктор никогда не позволял: 1) утомляться; 2) долго сидеть у стола — писать; 3) не петь и не читать громко! Ну, не похоже ли на кого-то еще?? К счастью, он не был мнителен. Не пугайся потери веса, — это уж ваша такая «порода», всех с язвой. Но старайся удерживать вес. Обязательно отстрани гостей. Это должны понять. А ты отдохни. Ничего, что поскучаешь. Ляг и спи! Лежи и лежи. Ночами не плачь, не томись, что один. Ни-чуть не один ты! Я же все время с тобой. Мне тоже немыслимо тяжело сознание, что я далеко от тебя и тебе помочь не могу. Но я многое из своего лечения делаю для тебя, т. е. во имя твое, когда мне не хочется, то я скажу: «Ваня тут бы был и заставил бы». И кажется, будто ты тут. И ты вот постарайся так! Скажи: «Оля не хочет, чтобы меня беспокоили, я лягу отдохну. М. б. заснется». Заставь себя пунктуально есть, спать. Это так важно. Не принимай седормид. У меня были с него очень сильные боли (* Откуда мои-то боли? Никакой язвы, а были невыносимы.), до того, что я думала, не язва ли? Не выношу никаких сонных! Пей валерьяновый чай вечером. Очень покоит. Попробуй, — для меня! Прошу тебя! М. б. хорошо ставить на живот русский компресс? Влажное тепло очень успокаивает. Отчиму это делал Шахбагов с успехом. Есть ли у тебя электрическая грелка? Затем, Ваня, еще: попытайся достать рыбий жир — это дивно для всего! Меня спасли им в детстве. Да и после. Если тебе противно, то — есть препарат: Sanostob — очень вкусно с апельсином, ни намека на рыбу. Он укрепляет, восстанавливает и регулирует деятельность и кишечника, и печени, и поджелудочной железы. «Очищает» кровь, как принято говорить. Увидишь, как поможет. По новым изысканиям медицины рыбий жир необычайно скоро заживляет раны, очищает даже гнойные послеоперативные раны. У меня в 1935 г. была операция ноги и по вине операционной сестры (выкупавшей ногу в тазу после гнойной другой пациентки), загноилась рана, образовалось дикое мясо и ничто так не помогло, как рыбий жир, прямо в рану. Все очистил. На глазах прямо! Равно как сахар «съел» дикое мясо. Когда мне было года 4, я болела, думали умру, рвотой. Я не могла поднять головы, как начиналась мучительная рвота. Я помню это! Притворялась все спящей, чтобы не трогали. Доктора предполагали: и мозговое, и глистов желудочных, и… Бог знает что. Извели и маму, и меня. А один, просто поставил клизму до невероятия большую и глубокую, как для взрослых и все очистил. Жар спал сразу же, а то до 40° был. И велел летом есть много земляники (витамины??), и непрерывно, как только начнется «сезон», пить рыбий жир. Я совершенно бесследно исправила им желудок. Sanastol можно достать и летом. Попробуй, — авось еще найдется. Пусть С[ергей] М[ихеевич] даст рецепт! Не кури, Ванёк! Это — зелье!