Я много читаю за последние ночи, чтобы уйти от тоски. И… так устала! Но я здорова. После письма Шахбагова тревожусь чуть-чуть. Он не верит в «общую» причину кровоизлияний (как-то: avitaminoze, сосуды и т. п.) по той простой причине, что кровь всегда из одной и той же почки. Он думает скорей на камень, — есть такие, которых не видно на рентгене. И тогда, пишет: «оперативный путь — единственный, который даст Вам исцеление».

[На полях: ] Я пью снова травы против камней и посмотрю, что будет. Надо же и v. Capellen верить. Хоть что-то нибудь да дала ему его практика и опыт? Ну, Господь не оставит. Ванечка, молись преподобному Сергию о себе. Берегись, дружок! Это по существу — не серьезно, но мучительно. Блюди диету, сколько можешь! Ах, как бы я тебя выходила! Ну, целую тебя и крещу на сон. Оля

Поздно, хочу спать, не пишу второй страницы! Пиши же! Немножко хоть! Обнимаю. Оль-Оль

184

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

11. VIII.42

Дорогая Ольгуночка, горько писать тебе, но я все вперемежку: два—3 дня сносно, а там снова тошнота, а на следующий день болит весь желудок и кишечник. Худеть, как будто перестал, но нервы ужасные, снова hyper-acidité. 8-го был наконец, на могилке… Не было болей, не устал, вечером ел хорошо, спал, а 9-го — опять — поел суп из зеленых (haricots verts)^[210] — ночью тошнило. Му-ка моя! Вчера и сегодня — боли. Арина Родионовна будет 3 раза в неделю. Не поеду к M-me Boudo, a очень зовут. Очень нежны ко мне все — «очаровал», хоть я все куксился. Серов долбит одно — бром! бром! Ну, видишь, какая же тут поездка! Лежу, читаю. Ем с нынешнего дня только картофельное пюре, кисель молочный. Твое письмо от 5-го совсем усталое, без ласки… Не хлопочи, не пиши в Париж знакомой, — я ни от кого чужого никаких услуг не приму! Это меня смущает. У меня все есть, и мне нужно больше ходить, иначе я сгорю от дум тревожных.

Целую, твой Ванёк

Ты — в письме — какая-то… другая!

185

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

12. VIII.42 3 ч. дня

Светлая моя девочка, Ольгуночка… ах, чудесная ты какая! Сердце сладко томилось, когда читал, как ухаживала за больным другом вашим! Я сам себя обслуживаю, и поверь — достаточно, да и воли у меня хватает. Ты четко описала недуг: вот именно, _т_а_к_ и есть у меня. Но скучно же об этом… Удивилась «молодому барашку» в августе! Понятно, не апрельский, а полугодовой, и какой же вкусный! Не в барашке дело, а в перенасыщении _в_с_е_м. Это я за три сорта тортов поплатился. Estomac^[211] мой здоровый, вполне, все переваривает. А вот «бунтует», скручивается порой. Ах, попробовал бы твои крокеточки! Пальчики бы твои все исцеловал… Но гюперасидитэ вызвана, главным образом, переутомлением и будораженьем нервной системы. Итог _в_с_е_г_о. Полагаю, что и ульсер^[212] сказывается, а вовсе не «заснул». Сегодня начну инъекции ларистина, он укрепляет и дает толчок — оживленье клеткам. Курю раз в 2–3 ч. по одной трети папиросы. Боли в связи с волнениями. Я все тяжело переношу. Сегодня утром так захотелось писать!.. Я решил: сперва закончу «Лето Господне». Потом — Бог даст, «Пути». Олёночек, ласковая, нежка милая, как люблю тебя, о, как люблю! И что мы за горькие! И события, и недуги… — все мешает свидеться. Но я не теряю воли и надежды. Олюша, нет, я не определяю «дам» миллионами… — какая чушь! Я чту в тебе труд, я сам ставлю его превыше всего, после духовного в человеке. Я подивился и захмурился — с чего Оля смущается, зачем _г_о_т_о_в_и_т_с_я_ — перед нулями?! Слишком дорога мне твоя душка, вся ты… горжусь тобой, святой тебя почитаю, ми-лая… птичка моя нежная, я тебя _в_с_ю_ знаю… ты и не воображаешь, _к_а_к_ знаю тебя! Ты вошла в меня и во мне раскрылась, _в_с_я_ раскрылась. Ты не тревожься за меня, — прой-дет! Бог поможет. Мне же _н_а_д_о_ во Имя Его закончить назначенную Им мне путину. И я ее закончу на твоих глазах. Увидишь — вспомнишь Ваню… мы встретимся. — Не понимаю, _ч_е_м_ и как могу очаровать… а вот, два дня в поместьи, полубольной, кислая кукса… — и… правда, я чуть развлекся, говоря о родном… Вдруг на днях получаю письмецо: это скромная такая караимочка… — «Я так чувствую, что мне недостает Ваших таких бодрящих бесед… Вы даете мне столько светлых минут… и… если не рассердитесь, — крепко целую Вас!» Ну, ты понимаешь, в каком это смысле. Тут и тени нет темного, это «писатель-друг» я для нее. И потому так прямо. Да, да. Олюша… — _к_а_к_-бы я с тобой говорил..! Одна ты, одна ты для меня на свете, — и все мое — тебе, и ты — все мое. — Да, да, пиши еще, пиши, детка милая… как жду, так хочу твоего! — Знаю — меня хотят тащить опять в гости, но я не поеду. Хотя, знаю, на людях я забываю о недуге. Он _в_е_с_ь_ — от нервов. Сегодня ночью были острые боли… принял глинку — и полегчало. Днем почти нет болей. Теперь я на суровой диете. Рыбий жир..? Помню, лет 10 тому попробовал… и смертельные были боли! Мне нельзя жирного, нельзя и крепкого бульона, всего, что дает толчок «секрециям». — Я всем обеспечен. Ни-ни, не пиши знакомой даме в Париж, — я ни за что, я отмахнусь. Юля очень разбогатела, и все мне сделает, все, все… она и чужим раздает безоглядно. Я одинок ночами, я одинок — _б_е_з_ тебя! Но все же усилием воображения я привлекаю тебя. В болях я взываю к тебе. Господи, только бы закончить начатое! Олюнка, я писал тебе — ты удивительная, ты так чудесно поняла Анастасию, и твои силуэты див экрана — четки художественно! Да, ты права, никто не сможет дать этого образа, — дерзаю сказать — един-ственного в литературе, во всех литературах. Я дал _е_е_ почти без слов. Я дал Дух чистой женщины, мученицы. «Неупиваемая» бу-дет _ж_и_т_ь. «Чаша» _н_е_ для экрана, а для _с_е_р_д_ц_а, но ка-ко-го..! Для твоего, моего… — для _ч_у_т_к_и_х. Все матерьяльное снизит образ, упростит, огрубит. Жизнь _д_у_ш_и_ невыразима даже чутким словом. Ты понимаешь, конечно… — «синяя (голубая) коляска»?⁴⁴⁴ Ведь это же _Г_о_с_п_о_ж_а… шествует… не помянул я того, что _в_и_д_е_л_ внутри себя: коляска, синяя, голубая… — шестерней, конечно..! Это… как бы прообраз Ее. Так возили в Москве… прости, Господи!.. — Иверскую-Пречистую. Много для экрана, но и мало — в поэме! _Г_л_а_в_н_о_е_ не дастся. Ты… да, ты могла бы. Я вижу. И придет время… ты… — нет, не могу высказать. Ты и теперь могла бы дать ее. Тебе никогда не поздно. Но… _г_д_е?! — Оля… помнишь мое июньское письмо, прошлого года. Это ныне боль моя. И _э_т_о_ сплелось со всем во мне. Письмо твое — 4-го… — о, не проклинай его! Это мне — _с_в_е_т_ и му-ка… это такая «го-речь»… и такой _м_е_д! Ножки твои целую, светлая моя, неповторимая. — Ты о диете… В 23 г., при адских болях, (писал тебе) я пил маар^[213] — это крепче коньяка, и закусывал… железной колбасой, копченой, трехлетней, «ослиной»! Безумие. И… писал «Солнце мертвых»!

Оля не писал о недомоганиях — не хотел тебя тревожить. Прости, родная. О духах спрашивал — не потому, что ждал «спасибо», о, нет… — а тревожился, получила ли. Должно быть ты эти не любишь? «Жасмина» не мог найти. Скажи, каких еще, что особенно любишь? хочу _в_с_е_ хоть маленькое принести к твоим ручкам, ножкам, ты ведь… _ц_а_р_и_ц_а_ моя… — Ольга, прочти непременно «Страницы моей жизни» А. Танеевой-Вырубовой⁴⁴⁵. Это… потрясает! Трудно достать. Замечательное письмо проф. Карташева⁴⁴⁶ мне, за эту книгу. К_а_к_ он написал! _к_а_к_ покаялся. Оля, прочти. Я сейчас весь в книгах, весь в глубинах нашего духа. Оля, я _д_о_л_ж_е_н_ дать «Пути». И я насыщен ими, сто-лько мне открывается! Тебе хотел бы _в_с_е_ раскрыть… и как бы пел тебе… и ты положила бы головку мне к сердцу, и плакали бы с тобой… надо всем… души бы облегчили и вознесли! Оля моя, нежная, светлая, свет мой чистый, святая моя девочка, как чисто люблю тебя, и как тревожно… Ни в чем не укоряю, не укорю. Столько ты мне дала очарований… столько _ж_е_н_щ_и_н_ы_ открыла… — я ведь так мало знал. Я проникновением _б_р_а_л_ и полетом духа… — и жаждой _с_о_з_д_а_т_ь_ небывшее — для меня — невиденное… Я, именно, _т_в_о_р_и_л. Только ныне я это постиг. Ты мне многое во мне подкрепила. Оля, изволь писать так, _к_а_к_ сердце шепчет, просто, безоглядно, без — «формы». Чудесно, когда женщина одевается инстинктом, без намерения «к лицу». Это внутри ее. Так и в писаньи: _н_е_ стараться. После, написав, _н_а_д_о_ чистить, стягивать, выбрасывать, «выхаживать», ну… как тесто выхаживается… — а хорошее слово! — «чтобы тесто _в_ы_х_о_д_и_л_о_с_ь»! Лучше нельзя сказать. Его надо, кажется, месить часами, руку по-локоть… _б_и_т_ь… тогда ох, как легко всходит! Да? Так с написанным — «выходить» его надо. Тут внешнее искусство. А внутреннее — _т_а_й_н_а, наитие… искание-нахождение, нюхом… «сердцем сердца». Вдохновенье — тут. А отделка — труд, святой, чудесный, но… труд, а не духовное паренье. Пиши. Введи себя в описываемое, старайся _у_в_и_д_е_т_ь, разожги воображение… — у тебя оно огромное. И увидишь, как потечет к тебе _т_в_о_е, пережитое. Все щелки комода увидишь, все оббитки на мордочке любимой куклы вспомнишь. Ты схватила тон талой подмерзлости… — золотистость навоза… — да, но ты взяла неудачное сравнение — «орех золоченый»… Неудачное образ-сравнение. Ведь орех маленький и круглый, а ты говоришь о дороге! Читатель растеряется… — «орех»! Ему полезет в глаза, маленькое, круглотца… — тут надо сравнение протяженного чего-то… ризы, ткани, покрова, настила… — Помнишь, в «заливном» —! — словцо-то!! — орехе… эта липкая золотистость карамельной корочки, пленочки сладко-хрусткой!? Оля, почему сказала — «и ме-дом» — про епитрахиль? — м. б. лучше — ладаном..? Правда, [слегка] обычно в ладанном духе есть и от меда. Оля: я увидал твою старушку: у ней пустой рот, и в нем один зуб, и этот зуб-клык дрожит, когда она шпыняет тебя, ты только его и видишь — этот зуб. И тебя томит запах от старушки… изо рта ли, от всей ее… — от ее «внутри». Как она должна была испортить тебе _в_с_е!!! Еще — что это за пирог с… «соленьем»? с груздями, что ли? Капельки маслица вижу, если это жа-реный пирог. Детка, всю обнимаю, сжимаю, ласкаю, душу, никому не даю… Олёнок милый, ты моя детка! да? ты вся моя? Спешу, хочу сейчас же на почту. Потом к доктору. Тошноты нет, три часа прошло после еды. Олечек, и сотой доли не написал, что в сердце к тебе. Мне, знаю, надо больше гулять, отвлекаться, я _н_е_ устаю, и делаю даже легкую гимнастику. Только бы без госпиталя… там ужас, не могу.