Читаю сегодня: ваши голландцы создали Общество «хозяйственного использования Юга России». Хорошо. Хохлы будут уметь «варить» голландский сыр. России ныне слишком многое нужно: пусть. Годятся и голландцы. Нужны и коровы, и свиньи доброй породы, и лучшие навыки. Россия объемиста и жадна: _в_с_е_ вберет и все переварит. Особенно — хозяйственно-культурное. И деньги — капиталы ей очень необходимы. И не ново все это: с Петра ведется… доживет и до Павла, и до… Петра и Павла. Я с легкой душой приветствую. Особенно нужны Ей — хорошие дороги. Народ наш понимал их значение спокон-веку: «Дай, Государь, нам дороги, — поклонимся тебе в ноги!» Народу надо кормиться, надо окрепнуть, _ж_и_т_ь_ надо дать великомученику. И всегда надо помнить, что за 25 лет большевизм истребил до 40 млн. и не дал родиться — ско-льким! «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка…»

Я хочу согласиться на вторичный позыв «Нового слова»⁵⁰⁹: знаю, что _т_а_м_ тираж его — свыше 300 тыс. Для меня это очень важно, встреча с родным читателем, — новым и старым. Колеблюсь только, _ч_т_о_ давать. И еще: дадут ли мне свободу давать — _ч_т_о_ сочту нужным, в пределах возможного, конечно. Сегодня вычитал, что в Берлине «Русишер Националь-Ферляг»^[229] «приняло на склад» «Богомолье»⁵¹⁰, 5.00, «Лето Господне» — 5.00 марок, «Родное» — 5.00 марок, «Это было» — 1,5 марки, «Как мы летали» — 2 марки. Знаю, что года три тому — два! — оставались ничтожные остатки первых трех книг в Белграде, — по 200–300 экз. Из Белграда было почти невозможно что-нибудь послать, из книг. Цены назначены очень высокие, — и я недоумеваю, что это, — самовольство или закономерное. Но важно, что русские люди — а их много в Берлине, — наконец, могут узнавать Святую Русь. Запрошу друзей, в чем дело. Но почему нет «Въезда в Париж»? Разошелся? А «Солнца мертвых» нет уже в продаже 14–15 лет! И «Старый Валаам» — исчерпан⁵¹¹. Но монастырь на Карпатах, получивший от меня эту книгу в дар, м. б. догадается выпустить новое издание. Дай Бог. Ему нужны средства, да и изголодавшейся душе русской — пища невредная. Да? Знаю, милок мой, как будут читать твоего Вань… придет пора. Кажется, сама жизнь заставляет меня, нерешительного, заканчивать «Лето Господне». Бог с ней, со «злобой дня сего». — Больше месяца не получаю от Земмеринг ни звука по существу моего запроса о немецком издании «Ди Зонне дер Тодтэн». Завтра запрошу снова. Мое ходатайство пошло своим путем, — его направляет «Управление Делами Русской Эмиграции во Франции» — получил вчера официальное письмо. Ну, буду ждать. Истекло три недели. — 14.IX — Ночью была гроза. Раскаты, трески, взрывы огня, — до утра раскрывалось небо. Люблю грозу. Но мешали ломящие боли, все те же. Ну, хоть ты полечи меня, ты умница. Распирание живота, проклятые газы, — с чего?! — отзываются болями в «язве». А что я ел? Сварил суп из сельдерея, и петрушки зелени, — от этого? в них много «летучего»? И еще кисель из ревеня (кажется, это — кислота?) — из варенья, и компот — яблоки и груши, очень сладкий. Ну, яйцо, всмятку, чашка молока кипяченого. Началось к вечеру и раздувало меня до 6 утра. Хлеба не ем, только сухарики белые — м. б. из ячменной примеси? ячменя я не переношу. И еще — палочки «грийэ»^[230], из муки специальной, с пониженным содержанием азота — «пэн гюпазотэ»^[231]. Возможно что от киселя из ревеня и супа из селери?^[232] Сегодня попробую то-лько кисель и макароны. А то все было бы хорошо. Сейчас нет болей, с утра. Спал часа 4. Но достаточно свеже чувствую себя. Как только вернется в Париж доктор моих друзей, поеду к нему. Мне это так мешает в работе. Это варенье из ревеня… — Юля мне принесла 5 кило весной. Помнится, что до него у меня не было подобного. Помню, месяца два — три я его избегал, но боли продолжались. Первая тошнота — с него, и потом пошло и пошло. Были перерывы — в 3 недели. Яйца хорошо переношу, люблю, ем в день 1–2. Куренье свел до 1–2 папирос за день. Присоветуй, ты — вду-мчива, чутка. Я верю в твои указания. Могу и совсем бросить куренье, если скажешь. Во всем, милочка, послушен буду тебе, во всем. Я хочу писать, о-чень. И ночью только этим и жил, все _в_и_д_е_л. Напишу для «Нового слова» — _е_с_т_ь_ _ч_т_о. — Да… мое письмо от 10 — _с_л_е_з_ы. Я редко плачу. А тут — истек. Это — повышенная чувствительность. Мы ее утратили ныне. А вспомни, в прошлом веке… — «Страдания молодого Вертера»⁵¹², герои Тургенева, Ленский, Гоголь и умирающий молодой друг, в Риме…⁵¹³ у Карамзина, у Достоевского, Диккенса… — все _п_л_а_ч_у_т. «Герман и Доротея»… у Виктора Гюго… — ах, не выношу его! — сколько болтовни-фальши! Степан Верховенский..!⁵¹⁴ Должно быть жили сильно воображением, отсюда — «дар слезный». И вот, такое же и со мной случилось. На почве разбитости моей. Мне стыдно. Прости. «Слезы» — и у самого Пушкина. Писал я тебе —? Ну, кстати. На его стихи — «Дар напрасный, дар случайный…»⁵¹⁵ — Митрополит Филарет ответил «переделкой»⁵¹⁶ — «Не напрасно, не случайно, Жизнь от Бога мне дана. Не без воли Бога тайной И на смерть осуждена. Сам я своенравной властью Зло из темных бездн воззвал, Сам наполнил душу страстью, Ум сомненьем взволновал. Вспомнись мне, забвенный мною! Просияй сквозь сумрак дум, И созиждется Тобою — помнишь из псалма — „Сердце чисто созижди во мне, Боже…“⁵¹⁷ —? Сердце чисто, светел ум». На это Пушкин ответил строфами — «Стансами»: «В часы забав иль праздной скуки, Бывало, лире я моей…»⁵¹⁸ — И вот там-то — стих: «Я лил потоки слез нежданных…» Стихи чистоты-высоты — непревзойденных, и в полной искренности. Последняя строка — «В священном ужасе поэт». Здесь «ужас» взято Пушкиным в смысле «благоговейного трепета», — именно этот смысл вложен в церковнославянское слово «у_ж_а_с», ему присущ. Дочего он прекрасен, Пушкин! какая душа! какая _д_е_т_с_к_о_с_т_ь!! и какое — искреннее сми-ре-ние! Тут вся его сокровенная сущность, он как бы исповедывается перед пастырем, и как высоко чтит его! Тут нет притворства, тактики… — он чувствует глубокий ум и духовную высоту Филарета. Тут как бы благоговение «простеца»-мирянина. Урок недоросткам-интеллигентам. — Сейчас — посылка из Тулузы — «Швейцарская посылка — Коли сюис», на 5 килограмм, но на три четверти — мне нельзя: маслины, сухие бананы, зеленый горошек! — виноградный сахар, сухие персики, какая-то му-ка… и — это хорошо — миндальные орехи. Это от переводчицы, из Швейцарии. Ри-су бы… лучше. Или сгущеного сладкого молока. Ну, «дареному коню…»^[233] и т. д. Помнит. Узнал печальное: утрата. Молодой ученый наш, барон Мейендорф⁵¹⁹, в Африке, даровитый гидрограф, погиб со всей экспедицией. Искал воду, нашел… заброшенный, должно быть колодезь. Выпили — и в мучениях скончались. Оплошность? Не сделал анализа? Сколько таких наших погибло! Дикари мы… а ско-лько наших ученых по всему миру занимает кафедр, сколько сделали открытий для человечества! Дикари мы… — а _к_а_к_ же наше искусство пронизывает мир! Музыка наша, словесность — первое место по роману — наше! — признают знатоки-европейцы. Балет, — не знает мир живописи нашей. А наша _м_ы_с_л_ь… как дает толчки и какие! Дикари мы… бесправные мы… — а выдержали, не утратив _д_у_ш_и, погром большевизма! — 25 лет!! О, Господи.

Ольгуночка, мало я тебе ласковости пишу… но ты у меня _в_с_я_ в ласке. Вся — поешь во мне, девочка милая, как по тебе тоскую. Как рвусь к тебе… — хоть бы увидеть, — и шепнуть в глаза, в сердце твое — люблю, родная… нет ближе тебя, родней, неоценимей, Олюночка… — ну, подумай обо мне, ну, пожелай мне… дождаться тебя, — о, как сердце томится тобой! И все-то невеселое пишу тебе, больное, — вернуть бы весну, когда я был совсем здоров, ни малейшей боли… и сколько воли к работе, и сколько сил..! А сейчас опять боли, едва пишу… а вчера — весь день — ни намека. Конечно, язва это стонет, а я все, все стараюсь делать, чтобы не нарушать диеты. Все еще не получаю оригинала «Под горами». Берлин словно забыл меня. Да, там должно быть трудно друзьям. Приезжавший от них друг Чуругин⁵²⁰ — убит на восточном фронте. Милый мальчик был, я ему «Чашу» подарил. Оля-Олюнка, как я тоскую по Ней, моей родной… не могу больше… я _в_е_с_ь_ от Нея, вдохнуть бы раз родного воздуху… ткнуться бы в стог соломы и умереть.