Как жаль мне, что я, просто за недостатком времени (с моими отдыхами и снами) не могу тебе послать мой рассказик. Все это только ради и _д_л_я_ тебя! Я хотела бы его исправить, «отделать» и переписать. Это… «постный». О моем первом «грехе» и исповеди в нем. Увидишь, как Оля мучилась еще 7-летней. У меня 7-летки были такие проблемы, которые и сейчас не разрешить. Напишу. Ставила родителей в тупик своими вопросами.

Ванюша, я получила твои автографы… Спасибо, дружок! А твои стихи… «Прости» и «мыши»… Ну, что же мне сказать?! Ванюрка, как же ты можешь… о коврике!? Ты там меня очень любовно отхлестал! Удивительно! Ну, нет. Если бы я могла стихи писать, то ответила бы тебе… какой ты — коврик. М. б., но только… волшебный коврик… самолет… уносишь за облака… даешь мечту! Вот ты какой коврик. А такую Ольку, что «притопнет» и т. д. розгой по голому месту!

«Мыши» очень хороши. Кстати… по комнатам не носятся, но за обоями пищат и скребутся всюду. В салоне, где я сплю, по ночам будто птички пищат. Беру кота, который с вечера гуляет по всей комнате, а ночью спит у меня в ногах (в сгибе колен), — тепло ему так. При всяком писке пулей вскакивает и несется. Приходит снова и, мурлыкнув совсем особенно, осведомляется, нельзя ли ему под одеяло, т. к. к утру холодает. И непременно лапки на грудь, а мордочкой уткнется под подбородок и лижет-лижет, поет-поет. Потом вздохнет с чего-то и заснет. Я люблю его, ласкового, мягкого котишку. Иногда лежу не шевелясь, чтобы не помешать ему — подлецу, не лишить его «норки» теплой. Ты никогда не хотел себе завести котишку. Это дает уют все-таки.

Ванюша, меня, конечно, очень интересует тоже прочесть тебя и в переводе. Я уже искала тут. Не понимаю, почему и голландского даже перевода (3-х книг) нет. Попытаюсь еще в другом месте. Мне очень хочется. Выпишу еще «Europeische Revue». Мне кажется, что «Das verborgene Antlitz» переведен не очень хорошо. Ты мало чувствуешься, хотя я оригинала не знаю. Но так, по чутью. Мне думается, что «Liebe in der Krim» — хорошо. Я там тебя живого осязаю. Попытаюсь все достать. И «труд» о тебе. И статью И. А. Очень интересно! Почему же ничего не слышно о И. А.? Я тревожусь, здоровы ли они оба? Оба не богатыри. И я, и С., и мама, много ему писали… _H_и_ч_е_г_о… раньше у нас была регулярная (хоть и не очень частая) переписка.

Ужасно смеялась я, читая твои проклятия о. Д[ионисию]. Я, действительно, тоже не понимаю, почему не сказать сразу. Я понимаю твое бешенство. О, я бы так же! Но, Ванечек, — это ничего. Я знаю сердцем, что всю меня ты задарил! Ах, я бранить тебя бы за это хотела, но… не могу!

Ну, подумай, что я буду делать с такой массой духов?! Жизни моей не хватит на них! Я чуть-чуть трачу!

Ванюшка, скажи, ты любишь немножко грим? И все такое? Да?

И, как это ты сказал? — «раздетые шелком чулок»²⁴⁴… Да? Я помню, на меня это твое выражение, его меткость, произвели большое впечатление. Очень хорошо помню. Бич-Бураев²⁴⁵ шел, своей черкеской, «плыл» по витринам… Чудесно дано! Я некоторое твое наизусть помню, прочитав один только раз! А некоторые вещи (других авторов) забываю даже, чье это. И знаешь, я прочла Бунина некоторые вещи, а потом забыла, совсем забыла. Смутно что-то мелькало… и стыдно, что забыла. Перечитал недавно нам вслух С., — слышу: «ой, да это Бунин был, а я то и забыла уж!» И хорошее его! Ужасно! А твое врезывается… Или: твои «нарубки» входят в мои нарезки для них. Мы же поразительно похожи. Моя душа с этими «нарезками» только и ждала _т_е_б_я! Я из «Путей Небесных» почти все наизусть помню! Ваня, ты говоришь о письмах 1 раз в неделю. Ах, если это для «Путей», то я с _р_а_д_о_с_т_н_о_й_ _п_е_ч_а_л_ь_ю_ приму это. Скажи мне только честно: не из-за того, что я тебе надоела?^[142]

Если для «Путей Небесных», — то все приму.

28. II.42 Ваня, я воровски прочла из твоего письма к маме²⁴⁶: «скажите, как мне вести себя в отношении Оли, — она сама мне исчерпывающе-прямо^[143] (* Ваня, что это????) не скажет. Я все… все исполню, поверьте». Ваня, я не хочу, да и не могу больше ничего _р_а_з_г_а_д_ы_в_а_т_ь, но просто и дружески прошу тебя мне сказать: ты _п_о_д_с_к_а_з_ы_в_а_е_ш_ь_ маме сказать: «не пишите Оле…», а м. б. ты даже хочешь-ждешь большего? Все это пришло мне в голову в связи с твоими «огоньками», «жаждой женской ласки» и предложением «отойти от писем». «Отойти от писем» — значит у _н_а_с_ — отойти от всего. Все ведь у нас в письмах. Я тебя _п_р_о_с_т_о, _б_е_з_ истерии спрашиваю, — _м_н_е_ _э_т_о_ _н_у_ж_н_о_ _з_н_а_т_ь_ _д_л_я_ _в_с_е_й_ _м_о_е_й_ _ж_и_з_н_и, _з_д_е_с_ь_ _и_ _т_а_м_ —: ты разлюбил меня? _О_т_в_е_т_ь. Я жду. Если бы ты знал, что стоит мне это писать тебе! Я понимаю, что жить такой сумасшедшей перепиской нельзя. Тебе нельзя и творить, и так сгорать в моей «тоске». Я от чистого сердца принимаю твой «отход» _д_л_я_ _р_а_б_о_т_ы. Но я должна знать, _т_а_к_ ли это _т_о_л_ь_к_о. И не скрывается ли за этим еще и другое. Я тоже не буду часто тебе писать. Я дам тебе покой. Это для спокойного творчества тебе необходимо. Не волнуйся за меня. Я буду лечиться. А видишь, как я права была, не желая писать о здоровье… больных женщин не любят мужчины. Я это много раз видала. Но не преувеличивай моей болезни. У меня вовсе не неврастения! Ваня, одно я тебе скажу: я с тобой, как с совестью своей всегда открыта. Не ищи же во мне вампира!

[На полях: ] Буду писать реже, по твоему желанию. Пиши «Пути Небесные», милый!

О поездке с шефом я тебе все послала? Еще не получил? Если пропало, то дошлю. Но после. Шеф — никакой, никогда не «герой».

Прилагаю Олю в лаборатории, у микроскопа²⁴⁷.

116

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

28. II.42 4 дня

Дорогая Олюна, вот продолжение твоего «Куликова поля»:^[144]

Ольгуночка: сладко мне что-нибудь делать для тебя, и еще переписал бы, и еще… — но кончаю, т. к. из твоего сегодняшнего письма узнал: дошли 1 и 2 письма с «Куликовым полем». Ваня

Ольгуночка, пусть эта, последняя, редакция «Куликова поля» (я опять местами правил и пополнял!) будет истинной, по-мни! Рад, что дошли 1 и 2 письма с «Куликовым полем». Больше не буду переписывать.

(продолжение письма от I.III²⁴⁸)

Моя Дари — созданная исключительно моей душой — из ничего. Я как [пел]: «напишу тебя, небывшая никогда… и бу-дешь!» И она стала быть. Вот. Мне смешно, когда ты, выдумщица, припутываешь сюда — какую-то бесцветную Дашу! Чушь какая! Я _т_а_к_о_й_ — _Д_а_р_и_ — _о_ч_е_в_и_д_н_о, _х_о_т_е_л… и _с_о_з_д_а_л. И — спустя, — ею, этой _м_о_е_й, — и _н_е_ _б_ы_в_ш_е_й, и _с_т_а_в_ш_е_й, — нашел _Ж_и_в_у_ю, _т_е_б_я! Да, да, да!!! _В_и_ж_у. Я писал, а _т_ы_ — _о_н_а_ — уже была! _т_а_и_л_а_с_ь, _ж_и_л_а_ в моей душе, — и на земле! Сущая!! До чего же это теперь мне ясно! Ты себя узнала в Дари! до трепета… до сладостной тоски-тревоги… ты не могла, прочитав, «прийти в себя»… Но ты куда _б_о_л_ь_ш_е_ Дари, чудесно-сложней, нервней, трепетней, _п_о_л_н_е_й, краше, заманней, чаровница милая, чудеска! Нет, ты не «гололедица», нет… прости, но ты… чарующе обаятельна… именно, _с_в_о_е_ю_ «недоступностью»… помнишь: «вертится — вьется, а в руки не дается»?! Да это же предел прелести… — тут уж слово «кокетство» — бессильно. Вот почему верно — в отношении тебя — «несказанный рай»… — сверхблаженство. Я это чувствую в тебе, это только ты могла бы дать. И это многие чувствуют (-вали), но не так глубоко, а — площе, более плоско и низменней. Прелестна, несказанна в тебе — _д_у_х_о_в_н_о_с_т_ь, в соединении… с обаянием, обликом осязаемым, движениями, (ты, уверен, удивительно женственно-изящна, — именно — чарующе-привлекательна, _м_а_н_я_щ_а…) — и за всем этим — _н_е_с_б_ы_т_о_ч_н_о_е, нескАзанное счастье твоей любви. Твоя любовь — (видишь, я и тут _в_и_ж_у_ воображением, создаю, а это уже есть) — необычайна, — предчувствую — глубоко-чарующа, от НЕЕ можно изнемочь душой, сердцем и… быть «р_а_з_ъ_я_т_ы_м»: сладостное онемение, как после какого-то неземного, душевного _м_а_с_с_а_ж_а… Прости, если я тебя невольно волную: в этом есть что-то и от «страстности».