Напиши же, что с тобой было?! Сегодня мне письмо от Марины Квартировой²⁸¹, вот дословно: «об Иване Сергеевиче Вы наверное все уже давно знаете. Мы никакого портрета не получали». А на днях Сережа получил письмо от приятеля, который его спрашивает: «М. К[вартирова] просит тебя спросить, получил ли ты (т. е. С.), портрет И. С. Ш., который Марина тебе послала?» Я ничего не понимаю. Все письмо Марины довольно в холодноватых тонах. Она ревнует. Я это чувствую. Как читательница, конечно…

Твои гиацинты я взяла с собой из клиники — они цветут! Сережа не рискнул сам по своему вкусу выбрать «вечный» цветок от тебя, и потому его еще пока нет. Я сама выберу. О, с какой радостью! Бегония погибла! Но ее все время еще поливают. Ландыши пересадили в сад — у них сохранились корни. А хочешь я тебе тоже пошлю «вечный» цветок? Да, да! Только бы встать! Кланяйся Серову. Напиши, как ты провел Пасху! Мне все чего-то кажется, как бы не уснула наша переписка, как тогда… ты назвал то время временем «созревания чувства», — помнишь? Почему-то все кажется. Но я буду и буду писать. Тогда я бы дневник писала для тебя и потом его бы тебе отдала. Но буду верить, что мы не утратим переписки. Ну, Ванечка, кончаю. Устала очень.

Целую тебя, солнышко.

Твоя Оля

P. S. Сегодня будто чуточку бодрее, к вечеру стала. Много спала. Бог даст, м. б. и поправлюсь к лету?!

10. IV.42 Сегодня очень хорошо (легко) спала, принимаю укрепляющее средство и все время хочу спать. Сплю с наслаждением. Это впервые. И ночи теплые стали даже без грелки!

Цветочек я поцеловала.

131

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

16. IV.42 1 ч. дня

Сейчас твое чудесное, нежное, — знаю, как ты моя вся! — письмо. Дернуло же меня обмолвиться «глупостью» и тебя встревожить! Ни-чего серьезного со мной не было, а «созвучность» только внешняя. Ну, что я тебе, глупка, буду расписывать о совсем пустяковом и вовсе н е приятном! Ну, то, что со мной было два-три дня — меня удивившее неприятно! — связано с дурной погодой, с сидячим образом жизни, м. б. и с некоторым нарушением диеты, — ну, чего-нибудь раздражающего съел, пряности, что ли — приходится бывать в ресторане, я непривычен к такой кухне. Ну, и — «созвучие» с твоей, только вот «сферы» наши разные. Я же, ведь, писал: «поймешь — и рассмеешься». А ты затревожилась, моя пичужечка! О, моя нежная, ласточка-трепыхалочка, вся — «электроскоп» — и самый чуткий. Ну, поняла? Ну, глупость все это, только маленькая неприятность, чего почти не бывало со мной; раз как-то, еще при Оле, — я еще пошутил «у меня как у жен-ны… — „на себе“». Понимаешь, это народное— «на себе»? (до чего же народ умеет прикровенно-целомудренно выразиться?!) То, что называется — «мес-чное». Мне тебе было сты-дно об этом, а прорвалось только потому, что и у меня, «из симпатии» — лю-бви сверхчувственной к тебе, даже кровь _с_л_ы_ш_и_т_ и отзывается. Бунтует. Вот — поди ты! И смешно, конечно. Я, слава Богу, здоров, моя «язва» _с_п_и_т… я даже теперь и «каолэн» редко принимаю. А на Пасхе _в_с_е_ ел. — Ольгушоночек мой чудесный! Олюша, Олюшка моя, Олюночка… — очень поласкала ты меня в письме, сегодняшнем. Будь ты сейчас со мной… голова кружится. — Глупка моя, слушай. Еще _д_о_ исследования цистоскопом, Серов очень неохотно — почти тут же и отвергая, — сказал о другой сфере, откуда м. б. кровоизлияние. Главным образом относил все к «причинам внешним», волнениям и «к особенностям кровеносной системы». Могут быть местные повышения давления в сосудах, могло быть и травматическое, от переноски тяжести, могла сдвинуться почка… некоторые нервные узлы могли повлиять на прилив крови к почке и ее сфере, что — при временном слабом состоянии кровеносных сосудов, и могло вызывать кровоизлияние. По его словам, опасности нет, кровь восстанавливается быстро, слабость же длительная — главным образом от «замотанности нервов», это — сильная — предельно-сильная нервная усталость. Я же, милка, знаю анатомию немножко (конечно, ты больше моего знаешь!), не могу смешивать две разные сферы, но я-то исходил из ясного для меня внутреннего вывода, что почки твои здоровы. И ты будешь здорова. Надо полный длительный покой. М. б. надо укрепить сосуды, — это дело врачей. М. б. витамин С. Не может быть, чтобы тебе не дали права получать апельсины и грэпы^[160], — ешь больше салата — лэтю^[161] — в нем С чуть меньше, чем в апельсине, этот салат у нас называли — «латук». Ешь печенку, фасоль, молока больше, масла сливочного. Больные, как ты, имеют право на особое питание, и я уверен, что ты будешь есть апельсины. В хорошей аптеке _д_о_л_ж_н_ы_ держать миндальное молоко! Тебе должны достать апельсины и миндаль! Я бессилен, что не могу послать тебе миндаля — у меня есть же! — я бы тебе сконцентрированный сок апельсинный посылал! Но посылки не допускаются, с 5 янв.! Мне Лукины прислали поздравительную карточку, а на мое письмо — раньше посланное, с поздравлением, в котором я запрашивал, когда к ним могу заехать, чтобы передать «пасхальные яички» для пересылки отцом Дионисием Сереже — чудесные, с вербочками, с пасхой, с церковкой, — так и не отозвались!!! Очевидно боятся: нагружу Лукина просьбами о доставке. Сегодня, переломив самолюбие, еще запрошу: не м. б. чтобы письмо мое не дошло. Это очень прозрачная «политика» _у_к_л_о_н_е_н_и_я, _о_т_к_л_о_н_е_н_и_я. Ольгуночка, Олюша, Олюшка моя… — иного пути не найду послать тебе. Если бы ты была у меня… все силы, все минутки мои, все чувства мои — всего себя отдал бы, и ты бы была здорова, радостна, счастлива… — ведь ты же меня любишь, знаю. И моя-твоя любовь помогли бы нам. Оля, ты получила мои слова успокоения? Читай их себе, воздействуй волей _д_у_ш_о_й_ — на тело! Ты будешь здорова. Верь этому. Ольга, выкинь из трепыханья своего все темные думы, все сомненья: _т_а_к_ любить, тебя люблю… я никогда не умел… Веришь? Верь. _Т_е_б_я_ люблю, подлинную, сущую тебя, самую сущую, всю, _в_с_ю, со всем в тебе, с трепыханьем, с капризками, с «дерг-дерг», с попытками — невольными — терзать меня, — _в_с_ю, всякую… люблю до… угрызений совести… т. к. ты _в_с_е_ закрыла, и безоглядно! Ты, и только ты, и в этой любви нет никакого «отражения» от _Т_о_й… Та прошла земное, _Т_а_ — оставила во мне благоговение, — _т_а_ любовь. А эта любовь, любовь _т_е_б_я, — пусть это не этимологически! — это такое огромное, глубокое, _н_е_б_ы_в_а_л_о_е… я же не могу себя-то обмануть! И никакой хладной струйки в письме, где «Вербное воскресенье» не было. Перечитай же! Я хотел скорей тебе переписать и хоть этим ввести тебя в воздух детства, когда предпасхальное так особенно чудесно, и потому м. б. мало написал о себе, но я _ж_и_л_ тобой, и только тобой. И… как же томился твоим страданием! Я весь исстрадался, я весь истомился в моленьях, я весь истекал в нежности к тебе, мой ребенок бесценный… моя женщина-дитя, моя красавица, мое лучшее в целой жизни, в целом мире! Ну, чем покажу?.. Ну, жизнь свою отдать за тебя?! — скажи, — _к_а_к?! Я живу, потому что _т_ы_ во мне, как сила живящая, как душа… Я грежу тобой, я только надеждой на тебя живу, только через тебя хочу жить. Олюшенька, я переломил себя, я много был в церкви, говел, — и только грусть смешалась с пасхальным светом во мне. Сегодня я ощущал тебя во сне… о-чень… Олю-ша, убеди же себя, что покойная Оля _д_а_л_а_ мне тебя, благословила, — и я — так ясно, так прямо, так полно, так истинно люблю тебя, сущую, не призрачную, не «образ отраженный», а самую _в_с_ю, душистую-юную, прекрасную из прекрасных, _ж_и_в_у_ю_ из живых, у-мную… о, какую же му-друю! Не ослепленье это, что так зову… — я _н_е_ _з_н_а_л_ никого таких, никого… ты — редчайшая, ты… я, кажется, сжег бы себя и тебя в одном сверхсильном чувстве! Ты говоришь о Сен-Женевьев. Что мне мешало… не знаю. И погода была первые дни плохая, а я хотел быть на могилке — в солнце, — я только 14-го —! — в Радуницу собрался на кладбище. Если бы ты была со мной! Какие дикие мысли у тебя! Мы, оба, с легким сердцем, свободные духом, не укрываясь ни за _ч_т_о, пошли бы вместе к _н_е_й, любящие друг друга, да, да, — и мне не _с_т_ы_д_н_о_ так говорить, — да, _л_ю_б_я_щ_и_е, _Е_я_ волей встретившиеся, — я _з_н_а_ю, что Оля поручила меня тебе, _о_т_д_а_л_а_ тебе, моя Олюша, _т_о_л_ь_к_о_ тебе! И это мне не в смущение, а в радость — было бы прийти с тобой на ее могилку и сказать — «вот, мы пришли к тебе, к останкам твоим земным, как к священной памяти о тебе-земной… — благослови же нас!» И поверь мне, Олюшенька, Оля _о_т_т_у_д_а_ благословляет нас. Она же знает, что нет лучшего во всем свете для ее Вани… она оставила все земное, но она благословляет его для нас. И как ты могла подумать, допустить тень думки, что я смутился бы явиться вместе с тобой к ее могилке! оставить тебя у ограды?! _Ч_е_г_о_ я могу смущаться? Что так сильно, по-земному, люблю тебя?! Что ты для меня _в_с_е_ теперь _з_д_е_с_ь?! И _т_а_м, Олюша, мы будем все, вместе, другой сложности, нам неясной, но _о_д_н_о_й_ Души. Эта любовь, земная, любовь смешанная со страстностью, с пылом _ж_и_з_н_е_н_н_о_г_о_ начала во мне, с земными планами _п_р_о_д_л_е_н_и_я_ в жизни _н_а_ш_е_й_ душевно-телесной сущности, — если бы осуществилось!!! — она повелительна, эта любовь: она возникла из совпадения наших душ, из их _в_с_т_р_е_ч_и_ и из слияния их — влечения непреоборимого. Это такая сила, перед которой бессильны все мои опасения, что я тебя не стою, что ты, увидя меня, разочаруешься… — а, пусть, пусть… но я не могу тут ничего… я одно знаю, одним живу — я _л_ю_б_л_ю_ тебя. И ничто не в силах это изменить во мне, и я открыт тебе весь, я ничем себя не прикрываю, я весь твой, недостойный пусть, но я твой… И ты это знаешь. И я не хочу объяснять тебе твои сомнения во мне, в моем к тебе чувстве… — Твои два предыдущих письма, от 1 апреля²⁸² и 6-го, — сегодняшнее было от 4-го, Великая Суббота! чудесное! — полные грусти, сомнений, меня опечалили вчера… за тебя, родная, глупка моя чудесная… цветик мой чистый, трепетный, — ах, как ты дорога мне! Ольгуна, оставь эти сомнения, они лишь мешают тебе окрепнуть. Ты — должна жить, пойми — ты _д_о_л_ж_н_а! Я в тебя верю, ты должна писать, ты будешь писать… и ты, пока я жив, будешь мне другом вернейшим в моей работе, в моих заботах о книжном моем… — Разговоры об экранном — все, конечно, о _б_у_д_у_щ_е_м, для русских зрителей. Это все предположения и планы. «Чашу» здесь, конечно, нельзя поставить, ни-как… — она не может _ж_и_т_ь_ и создаваться на здешних экранах. Нужна родина, нужна огромная сила — _к_т_о, кто бы мог дать Анастасию, — «без слов»?! Тут нужна — _с_и_л_а, и какая ду-ша! В «Няне» материалу на два — три фильма… Да у меня есть один маленький рассказ — ты его знаешь… «Трапезондский коньяк»? — вот была б фильма-то! До чего же необычайный, по исключительности сюжета! Если не знаешь, я тебе перепишу и пошлю. Скажи. Ольгунка, если бы ты была сейчас здесь… я бы, кажется… утратил себя от счастья… залил бы тебя таким солнцем нежного _с_в_е_т_а, какой в моем сердце… ослепил себя твоим светом, твоими чарами взгляда… — у меня в мыслях мешается… я так полон тобой! Умоляю, деточка светлая… найди в себе волю выздороветь! Ты органически здорова, не думай о болезни, ее нет: есть большое недомогание. Тебе растревожили осмотрами ткани и сосуды, м. б. даже и поцарапали катетерами, — только будь осторожна! Не напрягайся, пей здоровье, внушай, что пьешь его: молоко пьешь — говори — я набираюсь сил, ешь больше зелени, — отыщи же пути достать и апельсины, и миндаль… надо пить такое, что не раздражает почечных тканей, — избегай соли, т. е. не абсолютно… но я не знаю… кажется, можно с успехом есть лук? правда? Пей воды, — ах, Ольгуша, чем бы мне содействовать..? Я рад, что мог цветами тебя поласкать, киска моя. Твои душистые гиацинты отцвели. Но мотылек декабрьский — доцветает, еще свеж. Это редкость. Ну, Ольгунка… я тебе на твои два письма не ответил… — отвечу. Конечно, эти твои сомнения во мне, эти «пени» на меня… — все это от горестного и так мне понятного самочувствия твоего. Ты будешь весела, будешь цвести, петь, и тогда твой Ванюрочка станет в тебе таким верным, таким близким, таким ясным, таким неизменным..! Я _в_с_е_ сказал тебе о моем к тебе… и ты знаешь это: большего мне нечего сказать: ты — _в_с_е_ мне, — нет слов, мое к тебе полней, сильней их выразительности. Ты лишь сердцем все дополнишь, и _з_н_а_е_ш_ь_ сердцем. Твоя рубашечка… — я ее _с_л_ы_ш_у… я ее целую, как святое. Ольга, я не могу, не смею доверить слову на письме все то, что во мне к тебе… это _н_е_ высказывается… _э_т_о_ — дается, и только так, _т_а_к, _б_е_з_ _с_л_о_в, берется. Сердцем, чувствами, объятьями, силой, огнем любви… — не только страстью, но неизъяснимой нежностью, таким ласканьем души, чего никогда никто из самых чутких к слову не мог выразить и дать понять. Не мешай здоровью наполнять тебя, стать сильной, — тревогами и сомнениями, и грущеньем не мешай. Крепи себя верой, что будешь здорова и счастлива, заставляй же себя радоваться больше, — не знаю, как тебе, — думаю, что то же! — но для меня _т_в_о_я_ _л_ю_б_о_в_ь_ — Свет Господень, Милость Его, радость жизни на моем пепелище. Я снова принимаюсь за «Пути». Вот ты удивляешься, что мне льстит, что нерусские люди принимают, понимают кое-что в моей работе, книге. Да, не спорю с тобой: м. б. это и наивно, но это мне и приятно: _д_о_х_о_д_и_т, _б_е_р_е_т, — мой дух, стало быть, за-ра-жа — ет! Ну, вот, — тут, конечно, какой-то «пережиток»… но когда я слышу, что произвело «Богомолье»²⁸3 в сердце вел. кн. Владимира… — мне приятно. Даже в сердце таких, казалось бы, дале-ких от «простоты», от «уюта» русского… таких «внешних» людей, да еще н е видевших родины, как этот великий князь… — _н_а_ш_е_ _т_в_о_р_и_т… — это мне знак верный: значит, _н_а_ш_е_л_ всечеловеческое, смог показать, захватить — это же мне приятно, это меня подгоняет, я _в_е_д_у… и к доброму веду, во что я верю: в _ж_и_в_у_ю_ душу родную, в _ч_е_л_о_в_е_к_а! Неудивительно, что ты, мудрая сердцем и умом, и всем в тебе, меня полюбила за _м_о_е: ты — редкая, ты — другой «я», ты — _м_о_я_ же _в_с_я… — я счастлив, я безоглядно счастлив… — и я так свыкся с этим, как с собой. Твоя оценка, твоя хвала — истина для меня, и благословение. Я же от тебя черпаю силу-веру… — да ты знаешь. Но когда «блудные сыны» приобщаются от моего слова-чувства… как же мне не радоваться! А ты — _м_о_я, _в_с_я, во мне, ты же — _с_а_м_ я, больше, но это не передать. И как неверно, — ты сама не веришь! — твое «ты не считаешься с моей оценкой!» «Мало тебе моей оценки?» Откуда ты это?! Ольгушка, я тебя так люблю, что и не хочу думать, что ты это всерьез… это от твоей горечи, от временного в тебе недомоганья… нет, ты знаешь, какой я к тебе, как ценю, люблю, чту, как преклоняюсь, — до «коврика»! Наступи, — поласкай. О, киска, рыбка, нежка… трепетка бедная, слабенькая моя, больнушка… — будь же веселой, радостной, просветленной, драгоценкой, _м_о_е_й_ _в_с_е_й_ Олюшенькой! всей — во мне, ко мне, со мной, обо мне, — и всегда — _с_а_м_о_й, _с_в_о_е_й, — я в восхищении от всего в тебе, даже от… сердитки-тебя! Твой дар сестренке… «орхидейное действо» — ты, _в_с_я_ ты! Вот она! Ольгуночка, Олюша, Оля… — _в_с_я_ ты, _в_с_е_ понимаешь до… «любования собой», но какого же чи-стого, светлого, радостного «любования». Не будем к этому подходить, как в «Лествице» своей делает Иоанн Лествичник с предельными достижениями святости, где находит тень-оттенок «греха»²⁸⁴: это сверхуглубление — скажу — вниз-углубление! — все изничтожает, «режет», анатомирует до того, что остается пустота… — недаром же опытные старцы не дают молодым инокам читать это «достоевское» творение! Не буду копаться в подчувствах, какие несомненно боковинками тебя щекотали в этом «движении»… — ты прекрасна! И каким же счастьем затопила ты эту малютку-сестру! Поцелуй же ее за меня, — хоть в мыслях! Великую _с_л_а_в_у_ оставила ты в клинике! Вот _к_а_к_ ты еще умеешь _т_в_о_р_и_т_ь_ и отворять души! Молодец, Олька! Дай же всю тебя, все в тебе исцелую, хоть ты и не позволила бы. Даре-ная ты моя… Олюшка, сердитора, капризуля… страдалица моя милая, птичка трепетная… — о, дай прижму тебя к сердцу, мое дитя святое! Губки, глазки… пальчики… восковочка моя, бледнушка, фиалочка-ночнушка… июньская моя… о, моя «после ливня»! Так ты тонко-душиста… душой душиста, телом… вся — ароматная, кружащая, берущая, влекущая к себе…. поглощающая всего… до бессознанья. — Прости, я был неправ в суждении об о. Дионисии, ты же его лучше знаешь, и не могу возражать. Ни с кем о тебе не говорю, тем более с Ириной! Ни-когда. О тебе не говорить надо: ты взглянешь, осияешь — и — поведешь. Я тебя в себе храню, как святое «пасхальное яичко». Ах, исцеловал бы твою руб…..у! Теплую твоим теплом, твоим дыханием. Прости, безумствую. Твой — Ванюрка