— Какой ужас, — сказала я без тени сочувствия. — Неужели бедного боевика победила кружка?

— Не кружка. Обстоятельства.

— И сколько же их было? По одной на каждую здравую мысль?

Он поднял на меня мутноватый взгляд.

— Ты сейчас пользуешься моей слабостью.

— Разумеется. Когда еще выпадет такая возможность?

Арчи тяжело вздохнул и все-таки с трудом поднялся, держась за край кровати так, словно собирался штурмовать горную вершину, а не просто встать на ноги.

— Я начинаю понимать, — пробормотал он, — почему среди некромантов так мало счастливых браков.

— У нас просто требования высокие.

— А у тебя еще и удовольствие какое-то нездоровое от чужих страданий.

— Это профессиональное.

Он что-то невнятно буркнул, но спорить не стал, и через полчаса, умывшись, придя в себя настолько, насколько это вообще было возможно в его состоянии, и собрав вещи, мы спустились вниз на завтрак.

Трактир утром выглядел куда приличнее, чем ночью.

Наемников за столами почти не осталось, лишь двое самых стойких досыпали, уложив головы прямо на столешницы. Хозяйка уже хлопотала у печи. Пахло кашей, свежим хлебом и жареным мясом, а солнечный свет, падавший в окна, делал вчерашний мордобой почти похожим на дурной сон.

Почти.

Арчи сел за стол с видом человека, которому сама мебель причиняла боль. Я – с видом человека, который прекрасно выспался и намерен этим пользоваться.

— Можем задержаться, — мрачно сообщил Стоунхарт, разглядывая миску с кашей так, будто она лично его оскорбила. — Поспим еще немного. Часа три. Или четыре. Или до осени.

— Нет.

Он поднял на меня глаза.

— Какая ты бесчеловечная.

— Я просто не хочу растягивать это сомнительное путешествие сильнее, чем уже пришлось.

— А я не хочу умирать в пути от собственного благорасположения к людям.

— Поздно, — заметила я. — Ты уже проявил благорасположение вчера вечером. Теперь страдай достойно.

Арчи потер лоб.

— Ты ведь совсем меня не любишь.

— А должна?

— Как жена – обязана.

— Как фиктивная жена – нет.

Он тяжело вздохнул, но спорить больше не стал.

— Ладно. Тогда слушай. Отсюда можно за день доехать до Анстеда, а оттуда до дома родителей уже рукой подать.

— Вот и отлично. Значит, выдвигаемся сейчас.

— Какая ты энергичная с утра.

— А ты какой удивительно бесполезный.

— Оскорбительно, — пробормотал он и с выражением обреченного благородства отодвинул от себя миску. — Я не смогу это есть.

— Кто бы мог подумать.

Сама я с аппетитом доела кашу, взяла еще кусок хлеба и даже не без удовольствия заметила, как мой «муж» смотрел на еду с видом человека, которого предали все жизненные принципы разом.

Глава 12. Признательная

Арчибальд Стоунхарт

Оливка, конечно, не боялась. Посмотрела на меня как на полного идиота, отобрала мешок и смело потопала вперед, искать подходящую для ночлега полянку.

Мы с лошадью тащились следом и, кажется, оба при этом чувствовали себя одинаково паршиво. Но если у скакуна все ограничивалось проблемами с ногой, то у меня дела обстояли куда хуже. И дело даже не в дурацком похмелье, которое никак не хотело проходить.

Проблема была в мыслях другого рода:

Мне начинала нравиться Оливка. Не в смысле как девушка, а… как моя девушка. Не фиктивная, а вполне себе настоящая.

Нет, постельный интерес у меня к ней тоже имелся, я же не слепой. И не монах. И вообще живой, здоровый мужчина с хорошим вкусом.

Но дело было уже не только в этом – вот в чем беда.

Оливка мне нравилась не как милая дорожная неприятность на день-два, после которой останутся приятные воспоминания, синяк и, возможно, желание повторить. Нет. Она нравилась мне как вполне себе задел на будущее. Серьезный. Опасный. Совершенно неуместный и оттого особенно привлекательный.

Потому что она была… удивительная (для некроманта, конечно).

Фыркала. Ворчала. Смотрела так, будто вот-вот проклянет. Но когда доходило до дела, не пряталась за чужие спины и не делала вид, что это ее не касается. Закатала рукава – и пошла в бой.

Чего стоили те скелеты на кладбище? Я, между прочим, до сих пор не был уверен, что обычная студентка-некромантка вообще должна уметь такое вытворять. А трактир? Этих пьяных шкафов она раскидала по залу так, будто не жизнь им портила, а пыль с мебели сдувала.

Определенно, мама будет в восторге.

Хотя нет. Мама увидит Оливку и решит, что я наконец перестал быть безнадежным.

А сам я… сам я, кажется, уже понял, что мне ужасно нравится эту строптивую некромантку приручать.

Вернее, делать вид, что приручаю. Потому что на самом деле Оливка была из тех, кого не приручишь – разве что убедишь добровольно не кусаться слишком часто.

И все равно занятие казалось мне многообещающим.

— Нашла! — донеслось впереди.

Я очнулся от своих удивительно невоенных размышлений и увидел, как моя потенциально будущая семейная катастрофа стояла на краю небольшой поляны и призывно махала мешком.

Место и правда оказалось удачным: трава пониже, земля посуше, лес под боком, но не вплотную, а до дороги ровно столько, чтобы не слушать ее всю ночь. Красота. Даже костер было где развести.

— Отлично, — сказал я и подвел кобылу к ближайшему дереву. — Ты занимайся своим некромантским уютом, а я – жизненно важными вещами.

— Это какими? — подозрительно осведомилась Оливка, уже опуская мешок на землю.

— Огонь. Еда. Способ не умереть от холода и твоего характера.

— Мой характер идет бесплатным приложением к твоим безумным идеям.

— А вот это, между прочим, особенно щедро с твоей стороны.

Она фыркнула, но спорить не стала. Достала спальник, расстелила его так деловито, будто это было делом королевской важности, но мне все равно понравилось. Никаких лишних ахов, без «ой, как неудобно», без жеманства или кокетства. Надо устроиться – устроилась. Надо ночевать в лесу – будет ночевать в лесу, даже если всю дорогу ворчала.

Я тем временем собрал сухих веток, призвал магию и развел костер. Получилось не с первого раза – в сумерках все почему-то всегда чуть сырее, чем хотелось бы, – но в конце концов огонь занялся, и на поляну лег тот уютный живой свет, который сразу делал любую дурную ситуацию немного терпимее.

Ужин у нас был скромный: сушеное мясо, хлеб и сыр, предусмотрительно прихваченные из трактира. Пир, достойный моей фиктивной супруги и ее подозрительно серьезных талантов.

Мы уселись по разные стороны костра. Лошадь, обиженно вздыхая, щипала траву неподалеку.

Оливка жевала молча. Я тоже молчал секунд тридцать.

Потом решил, что так дело не пойдет. Мы же должны узнать друг друга получше! Раз уж я решил, что мы вместе надолго.

Но разговор, конечно, не клеился. На все мои фразы Оливка отвечала односложно и будто бы нехотя, а на вопросы и вовсе реагировала, совершенно не желая узнаваться получше.

Только я не расстраивался. Беседа – это, как и аппетит, штука наживная. Главное – начать.

— У меня большая семья, — сообщил я, решив быть первым, кто распахнет свою душу навстречу нашему будущему счастью.

Оливка оторвала взгляд от бутерброда и посмотрела на меня. Не без подозрения, стоило признать.

— Поздравляю.

— Спасибо. Это было непросто.

Она закатила глаза, но слушать не перестала. Хороший знак.

— Отец у меня военный. Грозный, прямолинейный и страшно уверенный, что мир можно привести в порядок силой характера и пары хорошо поставленных приказов. Мама считает, что это очаровательно, но недостаточно. Поэтому порядок у нас дома обычно устанавливает она.

На губах Оливки мелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Я уже начинаю ее уважать.

— Подожди, ты еще не слышала про сестру. Изабель всего десять, а ощущение такое, будто она родилась сразу с планом по захвату мира. Умная, вредная и абсолютно уверенная, что все старшие братья существуют для того, чтобы выполнять ее поручения.