— Тебе ее не жалко? — иронично спросило пространство голосом моей личной домовушки Феньки, причём голос этот прозвучал с той особой интонацией, которую я за два года научилась распознавать с закрытыми глазами: смесь любопытства, осуждения и сладкого предвкушения сплетни, которую она потом будет пережёвывать ещё три дня.

Фенька, как обычно, появилась не сразу. Сначала я услышала характерное шуршание — она любила эффектно вылезать из-за штор, причём непременно из тех, которые не шевелятся, потому что висят на стальных карнизах и даже сквозняк их не берёт, — шуршание было таким настойчивым, будто там затаился целый выводок бумажных змеев. Потом мелькнула тень — коренастая, чуть приземистая, с торчащими в разные стороны вихрами, — и только затем она приняла свой обычный вид: невысокая, лохматая, совсем не худенькая, с передником, который вечно съезжал набок, потому что она завязывала его на один узел и никогда не проверяла надёжность, и с зажатой в зубах печенькой, причём печенька была явно из императорской кухни — я узнала её по характерной сахарной посыпке и слегка подгоревшему краешку, который повара всегда оставляют для прислуги. Откуда печенька, лучше не спрашивать, потому что ответ будет либо «нашла», либо «сэкономила», либо «не твоё собачье дело, Васька», и ни один из этих вариантов меня не устроит.

— Мне? — изумилась я, отряхивая одежду от невидимой пыли — на самом деле на мантии не было ни пылинки, но жест придавал вес словам, как учила бабушка, — и повернувшись к Феньке всем корпусом, чтобы она видела моё выражение лица. — Её? Да тут надо пожалеть её мужа. Ну, будущего. Если он вообще выживет после первой брачной ночи, когда узнает, что ему пришлось подписать, пока он спал, и что его фамильный герб теперь украшает её подушки, а его любимая охотничья собака переименована в «Августу-младшую».

Фенька хмыкнула. Хмыканье вышло чуть причмокивающим — она как раз дожёвывала печеньку, и крошки разлетелись по переднику, осев на вышитом цветочке, который когда-то был красным, а теперь превратился в грязно-розовое пятно. Прожевала печеньку. Вытерла крошки о передник — тот, естественно, ещё сильнее съехал, открыв полоску пузатой рубахи в горошек, которая была ей мала на два размера, потому что она отказывалась признавать, что за зиму набрала лишний вес на придворных угощениях. Потом проявилась окончательно, повисла в воздухе с деловитым видом заправской помощницы-секретарши, скрестив руки на груди и поджав губы так, что на щеках образовались ямочки. Любимый её образ, между прочим. Говорит, что так она чувствует себя важной и при деле, а не просто домовушкой, которая всю жизнь чинит носки и выметает пепел из каминов. Хотя на самом деле она просто обожает подслушивать разговоры клиентов и пересказывать мне их с интонациями, передразнивая голоса до такой степени, что я начинаю слышать их собственную речь даже в тишине.

— Злая ты, Васька, — сказала она, качая головой, и при этом один её глаз чуть прищурился, а второй остался открытым — привычка, которую она приобрела ещё в молодости, когда жила в доме старой ведьмы и подглядывала за ней через щёлочку в двери.

— Справедливая, — отрезала я, подходя к столу и поправляя хрустальный шар, который слегка сместился, когда Августа в спешке задела край столешницы.

Шар был из настоящего стекла, но с голограммой внутри — земная техника, дёшево и сердито, и голограмма изображала звёздное небо, которое, правда, было срисовано с какого-то старого фильма, и звёзды там мерцали с частотой, не совпадающей с реальным астрономическим ритмом, но для местных жителей это выглядело вполне убедительно. — Надо думать, прежде чем к фее со своими желаниями обращаться. Я ж не соцслужба и не бюро добрых услуг. Барсик где?

— Как обычно, — пожала плечами Фенька и взмахнула рукой в сторону окна, за которым виднелись дворцовые крыши, — черепичные, оранжевые, с золотыми петушками на каждом коньке, а вдалеке маячили дымы кухонных труб, откуда доносился сладковатый запах карамели и жареного мяса. — Объедает императорских поваров. Сидит на разделочном столе, свесил хвост, и требует, чтобы ему наливали сливки отдельно, потому что, видите ли, в общей миске они недостаточно свежие. Параллельно травит им байки о своей боевой молодости на Земле — сегодня, говорят, рассказывал, как он в одиночку разогнал банду огненных саламандр на рынке в Китеже, причём врал так убедительно, что главный повар даже прослезился и отдал ему целого жареного перепела, которого готовил для императорского завтрака.

Я вздохнула — вздох вышел долгий, с лёгким присвистом на выдохе, — и провела рукой по столу, собирая невидимые крошки. И правда, где ж еще может быть это наглое рыжее создание? Не мышей же ему ловить, в самом деле, — в этом дворце мыши водятся только в библиотеке, и те такие жирные и наглые, что сами гоняют котов, судя по рассказам архивариуса. Он — благородный кот, его надо кормить той же пищей, которую потребляют придворные, и желательно с серебряного блюда, а не из простой глиняной миски, и чтобы подавали с поклоном, и обязательно приговаривали: «Кушайте, ваше кошачье величество, на здоровье». Иначе он обижается, уходит в окно и не появляется три дня, а когда возвращается, у него на шерсти засохшая рыба и вид оскорблённого до глубины души существа.

— Живоглот, блин, — пробормотала я беззлобно, но с искренней усталостью, и даже улыбнулась собственному отражению в стеклянном шаре, потому что, несмотря на все его выходки, без этого рыжего обжоры во дворце было бы слишком тихо и правильно.

Глава 2

Мы с Фенькой прибыли в этот мир с Земли. Ну и Барсика оттуда притащили — вернее, он сам прыгнул в портал в последний момент, когда я уже закрывала проход, и до сих пор я помню этот его вопль: «А без меня, значит, решили свалить?», который разнёсся по всему подвалу и перепугал соседских голубей, а потом он зацепился когтями за подол моей мантии, порвав три метра дорогой ткани — ткани, которую я, между прочим, выиграла в лотерею на выпускном и которая стоила как полгода моей стипендии. Вот теперь и жили втроём здесь, пугали народ говорящим котом и домовушкой, которая умудрялась подслушивать даже стены. Местные, надо сказать, к говорящим котам относились философски: ну фея, ну кот, ну болтает — бывает. В империи Иртанар вообще ко всякой нечисти привыкли, тут и водяные в фонтанах сидят, и лешие в парках императорскую публику щекочут, так что рыжий нахал с человеческим голосом не вызывал большего удивления, чем, скажем, говорящая шляпа на базаре или танцующий кактус в оранжерее.

Я, Василиса Андреевна Гортанская, и правда была полуфеей-полуведьмой. Ну как «полу»… Моя мать — фея, отец — полубог, причём он никогда не уточнял, какой именно половиной он бог — верхней или нижней, но по его способности просыпаться ровно к обеду и никогда не пачкать рубашки я подозревала, что это была божественная верхняя часть. А вот бабушки… Одна — ведьма, с дедом — настоящим богом. Другая — фея, с дедом-драконом — старым, мудрым, с чешуёй цвета ржавчины и привычкой храпеть так, что в доме дрожали люстры. Генеалогическое древо у нашей семьи, если его рисовать, больше походило на карту звёздного неба после сильного землетрясения: линии пересекались, ветки уходили в никуда, а в углах обязательно сидели подозрительные пятна от кофе, которые никто не решался стереть, потому что «это, наверное, тоже какой-то предок». А так как сила у фей и ведьм передаётся только девочкам — мальчикам достаётся либо склонность к точным наукам, либо внезапная лысина к тридцати годам, — то я была этакой наполовину ведьмой, наполовину феей, и вдобавок с защитой от богов и драконов. Вот такой гремучий коктейль получился.

Мои братья, старшие, тоже любимые роднёй, крутили пальцами у висков каждый раз, когда заходил разговор о моей магии. Виктор, например, делал это особенно выразительно — указательный палец правой руки описывал быстрые круги у виска, а левая бровь при этом ползла вверх, как гусеница в поисках приключений, и при этом он ещё и прищёлкивал языком, изображая звук лопающегося мыльного пузыря. Двое других — Сергей и Андрей — просто молча закатывали глаза, и этого было достаточно, чтобы я чувствовала себя героиней дешёвого анекдота; при этом Сергей, старший после Виктора, всегда закатывал глаза с лёгким скрипом — у него с детства была такая привычка, из-за которой мама водила его к окулисту дважды в год, а Андрей просто делал это молча и так выразительно, что я слышала этот жест даже спиной.