Даже внутри мощных фортов, которые русские методично возводили, вгрызаясь вглубь острова, не было спасения. Ни один частокол, ни один каменный бастион не гарантировал, что в темноте часовой не получит в шею бесшумную отравленную стрелу. Местные воины, словно тени, находили немыслимые лазейки в обороне. Они бесшумно перемахивали через высокие стены, таились в тенях пороховых погребов, резали спящих солдат и растворялись в джунглях до того, как поднималась тревога.

Конечно, их убивали. Но гавайские воины, принявшие новые правила игры, дали священный зарок — не сдаваться живыми. Если побег был невозможен, они маниакально, без секундного колебания перерезали себе горло железными ножами. Ножами крайне дурной, грубой выделки, которые оставляли рваные раны, но делали свое дело. И самое горькое для Дмитрия было то, что ковать это примитивное, но смертоносное железо научил их именно он.

— Все, моя душа. Я больше не могу стоять рядом с тобой, — хрипло, словно глотая битое стекло, произнес Дима Муа, а по-русски — Дмитрий Леонтьевич. — Я становлюсь слабым. А мне нужно слишком много сил для того, что я должен сделать.

— Я тебя никогда не забуду, — сказала она и добавила: — я тебя никогда не увижу.

— Ну же! Ты сильная. А Господь… его пути неисповедимы. Молитесь Христу, он поможет во всем.

Он наклонился и поцеловал свою жену. Свою яростную воительницу, которая еще недавно могла броситься с копьем на мушкеты, а теперь превратилась в маниакально осторожную мать. Она берегла себя, прислушивалась к каждому его слову о том, как нужно сохранять плод, как правильно питаться, чтобы выносить дитя, бившееся под ее сердцем.

Он не выдержал и снова заглянул в ее глаза. Темные, бездонные, полные вековой печали. Они манили, гипнотизировали, умоляли остаться. Она все понимала. Знала, что он идет на верную смерть, и знала, что удержать его нельзя.

С нечеловеческим усилием воли Дмитрий заставил себя отвернуться, разрывая этот мистический, сводящий с ума зрительный контакт со своей любимой — обвенчанной с ним по всем канонам православной церкви.

Вокруг них, в плотном кольце, застыли лучшие люди племени. Не только свирепые воины в боевой раскраске, но и ремесленники, строители каноэ, жрецы. Новый вождь, чья бледная, обгоревшая на солнце кожа так сильно выделялась на фоне их бронзовых тел, стал для этого многочисленного, объединенного народа кем-то большим, чем просто лидер. Все они знали, куда и зачем он идет. Все понимали, что он приносит себя в жертву ради их будущего. Ради их детей.

— Я тут… написал письмо Шпанбергу. Передай его обязательно. — К Дмитрию приблизился отец Сергий, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. Руки священника дрожали. — Может, хоть что-то христианское всколыхнется в его огрубевшей душе. Люди устали от крови. Но этих воинов загнать в крепости как крепостных крестьян, сделать из них рабов не выйдет… Ты сам это понимаешь. Останется только одно — истребить этих детей Божьих, заблудших в своих мыслях, но уже ищущих правильный путь к Спасению.

Сергий смотрел на Дмитрия с отчаянной надеждой. Священник не считал Овцына святым, но в глубине души искренне называл праведником. Даже не взирая на кровь, что пришлось пролить Дмитрию Леонтьевичу, устраняя всякие поползновения разных групп к отделению из единого общества островитян.

Когда Сергий понял истинный характер гавайцев, их чаяния, когда осознал, что они, как дети, жестокие и чистые одновременно, которых можно направлять словом и делом — и тогда они платят за добро такой преданностью, что за нее не страшно умереть… В этой любви к острову Сергий мог соперничать только с самим Дмитрием.

— Отец Сергий, берегите их, — тихо, но твердо ответил Овцын, пряча письмо за пазуху. — Я не думаю, что Шпанберг настолько жестокосерден и лишен офицерской чести, чтобы нарушить ту клятву, которую он произнес перед строем своих же солдат, когда призывал меня сделать, что я собираюсь.

Дмитрий бросил мимолетный взгляд на свое парадное гавайское облачение, аккуратно сложенное на циновке поблизости. Тяжелый плащ из желтых и красных перьев, шлем, напоминающий гребень экзотической птицы… Он усмехнулся одними губами. Даже сейчас, спустя столько времени, этот наряд казался ему слишком театральным, похожим на маскарад.

Он не взял с собой ни этот ритуальный костюм, ни оружие. Он шел на поклон к своему смертельному врагу в том единственном, что связывало его с прошлой жизнью — в тщательно сбереженном, вычищенном от грязи и крови мундире лейтенанта Российского императорского флота.

Эта война зашла в тупик. Остров захлебывался кровью, и резню нужно было останавливать любой ценой. И цена была известна. Шпанберг отступит, только если сам Дмитрий Леонтьевич Овцын сдастся ему лично. Только он один, а не те русские моряки, что когда-то ушли за ним в джунгли и теперь оставались в племени, продолжая обучать полинезийцев европейской тактике боя.

Нужно было признать: Мартын Петрович Шпанберг провел блестящую военную операцию. Он, опытный интриган и стратег, сумел дезинформировать Дмитрия, пустив слух о готовящемся масштабном карательном походе на крупнейшее поселение острова… И теперь ловушка захлопнулась.

Мартын Петрович Шпанберг оказался дьявольски хитрым стратегом. Он не пошел в расставленную для него ловушку в джунглях, где гавайские воины уже приготовили волчьи ямы, отравленные колья и засады в кронах баньянов. Старый лис ударил туда, где броня была тоньше всего. Он выведал тайное убежище в скалах, где племя прятало своих детей и стариков — самое ценное, семя и корни народа, гарантию того, что род не иссякнет, что на этой земле снова родятся воины и их жены.

Шпанберг взял их всех. Взял тихо, гениально, даже умудрившись не пролить ни капли крови, словно понимая, что за каждого убитого ребенка остров разорвет его солдат на куски. Но теперь этот живой щит из перепуганных малышей и покрытых седыми татуировками старейшин был в его руках. Шах и мат.

Овцын до последнего надеялся, что сможет выкрутиться из этих жерновов. Он балансировал на лезвии бритвы, зная, что если отдаст приказ убить Шпанберга, то перейдет невидимую черту, за которой прощения не будет ни от царя, ни от Бога. И теперь платой за бескровный захват заложников была его собственная свобода.

Дмитрий стоял у ворот форта. Это было удивительное сооружение: благодаря урокам Овцына, туземцы возвели настоящую цитадель. Стволы железного дерева коа, сплетенные лианами, глубокий ров, земляные валы, облицованные камнем. Островитяне больше не были легкой добычей.

Там, снаружи, за пределами спасительных стен, в мареве полуденного зноя его ожидал отряд русской морской пехоты. Полсотни штыков. Выгоревшие на безжалостном экваториальном солнце зеленые мундиры, потемневшие от пота перевязи, нахмуренные лица под тяжелыми киверами.

Если бы Овцын принял иное решение, эти полсотни солдат остались бы гнить здесь, в красной пыли. Гавайцы, замершие сейчас на стенах форта, уже не были мальчиками для битья с деревянными копьями. Сквозь бойницы на русских морпехов хищно смотрели черные дыры ружейных стволов, в руках воинов блестела отточенная сталь абордажных тесаков и мачете, а на флангах, хищно задрав жерла, застыли две пушки, отбитые у самого Шпанберга. Туземные артиллеристы уже держали над запалами тлеющие фитили. Одно слово вождя — и отряд был бы сметен картечью.

Но Овцын сделал глубокий вдох, наполняя легкие горячим воздухом.

— Простите меня, люди добрые, если чем кого вольно или невольно я обидел! — вдруг крикнул он.

Его голос, поставленный на капитанском мостике, прокатился над частоколом, ударился о базальтовые скалы и эхом разлетелся далеко за пределы форта. Русские солдаты вздрогнули, гавайцы замерли.

— Не со зла я делал то, что делал! Не узнаю, сколь прав был, пока на Суде Божьем не окажусь, и Господь мне в этом судия, как и боги этих земель! — Дмитрий резко обернулся, окидывая свирепым, по-настоящему волчьим взглядом замершую толпу соплеменников. — Но если вы хоть как-то, хоть словом дурным, хоть делом кривым обидите жену мою, нынешнюю вашу правительницу, несравненную Нинуа… Клянусь, я вернусь с того света и вырву ваши сердца!