Так что сладко проведенное время никак нельзя было назвать потерянным. На Фонтанку, где находилась их съемная квартира, он отвез актрису во второй половине следующего дня. У дамы оставалось еще немало времени, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи и выглядеть к приезду мужа невинной. Распрощавшись у самого порога, они договорились о том, что следующую встречу проведут в лесу. Варнаховский смел надеяться, что подобные свидания станут регулярными – уж больно хороша была актриса!

В общем-то, все дни были расписаны по часам, хотя и не отличались особым разнообразием: днем спал, а вечера проводил в ресторанах, где шумное веселье и кутежи зачастую затягивались до самого утра. Редкий день он возвращался домой без понравившейся девицы. Порой наведывался в театр, где буфет с его роскошным ассортиментом мало чем отличался от столичной ресторации. Но главное преимущество буфета заключалось в том, что всегда имелась возможность пригласить за свой столик понравившуюся актрису.

В этот раз поручик Варнаховский решил дать себе небольшое отдохновение, а потому, проспав до одиннадцати вечера, он направился в «Эрмитаж», где его ожидали приятели-гусары. Едва он перешагнул порог заведения, как к нему навстречу выкатился однополчанин корнет Борис Салтыков – невысокого росточка, краснощекий, с отвислыми мясистыми щеками, невероятно добродушного вида. Будучи юнкером и при этом имея состояние не меньше, чем персидский шейх, он прославился тем, что в одном из залов «Метрополя» устроил манеж для своих рысаков. А когда его принимали в полк, что было связано со старинной традицией выпить с каждым офицером на брудершафт по фужеру шампанского, он не только не упился, что обычно случается с каждым вновь прибывшим корнетом, но даже отправился «христосоваться» в Гродненский полк, стоявший по соседству, для чего заказал целую карету шампанского.

Салтыков был добрым малым и невольно вызывал улыбку у всякого, кто с ним общался.

– Леонид! – раскинул Салтыков руки. – Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. – И тихим заговорщицким тоном продолжил: – Надеюсь, что Дуняша оказалась барышней аппетитной и ты в ней не разочаровался.

Варнаховский скупо улыбнулся, всем своим видом давая понять, что обсуждение прошедшей ночи – не самое достойное гусарское занятие. И вместе с тем веселая лукавинка в его глазах свидетельствовала о том, что ему есть что вспоминать.

– Тут такое дело, к нам подсел ее муж…

В действительности ресторан «Эрмитаж» являлся некоторым филиалом Гусарского Его Величества полка, где за офицерами были закреплены не только столы, но в случае необходимости – тихие кабинеты для приватных встреч. Леонид посмотрел в угол, где обычно организовывались «гусарские собрания». Так и есть! У окна, заняв едва ли не лучшее место за столом, сидел муж артистки и что-то оживленно рассказывал своим собеседникам, энергично размахивая руками.

– Вот как, – усмехнулся Варнаховский. – Это даже интересно. Он о чем-нибудь догадывается?

– Похоже, что нет.

– Или он хитрец, каких мало, или действительно великолепный артист. Впрочем, в последнем не сомневаюсь.

За столом, отгороженным от остальной части зала тяжелыми цветастыми портьерами, сидели три офицера из соседнего полка: два поручика, невероятно похожие внешне, отличаясь друг от друга разве что мастями, – первый был блондин, а второй брюнет, с черными, будто вороное крыло, волосами, – и один штабс-капитан с великолепными рыжими усами. Всю троицу Варнаховский знал по совместному времяпрепровождению. Поручики слыли большими театралами, но он полагал, что их больше интересует канкан в исполнении кокоток, нежели «Ромео и Джульетта» со стареющими балеринами. Штабс-капитан был вызывающе молод и дружелюбен. Впрочем, как и всякий человек на его месте, сумевший ухватить удачу за хвост. Три года назад он женился на шестнадцатилетней графине, сбежавшей к нему от строгих родителей ради большой любви. Но уже через шесть месяцев суровый папаша сменил гнев на милость, простил сумасбродную дочь и дал за нее большое приданое. Так что уже более двух лет штабс-капитан проживал в роскошном особняке на Васильевском острове и, судя по тому, как он располнел за последний год, стал понемногу забывать о тяготах военной службы.

– Расскажите, милейший, как вы выступили перед императором, – с живейшим интересом спросил Варнаховский, присаживаясь рядом.

– Господа, это был чей-то дурацкий розыгрыш! – взволнованно заговорил артист. – Я приехал в Петергоф, выложив за извозчика пятнадцать рублей, а меня там никто не ждал!

– Какая досада… И что же вы? – голосом, полным искреннего сочувствия, спросил Варнаховский. Почему-то в эту самую минуту ему припомнилось белое тело его прехорошенькой жены, возлежавшее поверх атласных одеял, отчего он невольно сглотнул. – Поехали назад?

– Мне ничего более не оставалось, как заночевать в придорожной гостинице. Вы даже представить себе не можете, какой это был кошмар! – прижал артист к груди холеные полные руки. – Мало того, что там было полным-полно клопов, так в гостиницу заявились еще какие-то базарные комедианты! Они так свистели в свои дудки, что у меня от этих звуков просто закладывало уши. Так что в город я заявился разбитым и усталым настолько, что не передать словами.

– Представляю, как вам обрадовалась ваша красавица жена. Вот она уж вдохнула в вас силы, – живо произнес Варнаховский.

На лице артиста промелькнуло блаженство: было видно, что ему есть что вспомнить, и прошедший день не был для него бесцельно потраченным. Не замечая плутоватых улыбок господ офицеров, он с жаром продолжал:

– О да! Дуняша у меня такая умница. Она просто утопила меня в своей нежности.

Дуняша принадлежала к той категории женщин, которые особенно рьяно замаливают перед мужем свои мелкие грешки, что дает им право вновь оказаться в крепких объятиях своего тайного воздыхателя.

Офицеры дружно рассмеялись.

– Мы нисколько не сомневаемся в этом, – хитроватым взглядом покосился штабс-капитан на Леонида Варнаховского. – Ведь она так чувствительно играет любовь на сцене! Можно только предполагать, какая она в жизни. Знаете что, Павел Иванович, вы необычайно счастливый человек. Заполучили в собственность такую женщину!

Круглое лицо артиста расползлось в довольной улыбке. Не замечая откровенной иронии, он сказал:

– В самом деле, господа! Вы даже представить себе не можете, насколько я счастлив. Дуняша у меня такая очаровательная, такая замечательная… У меня просто нет слов передать вам все то, что я чувствую к ней, – произнес артист дрогнувшим голосом.

Варнаховский высоко поднял фужер с шампанским.

– Господа, я предлагаю выпить за любовь!

– Замечательный тост, – дружно отозвались за столом.

Бокалы столкнулись, выплескивая шампанское на расставленные на столе салаты.

– А вы почему не пьете? – обратился Леонид к артисту, ловко подцепляя вилкой ломтик ветчины.

Артист чувствовал себя невероятно сконфуженным.

– Дело в том, господа, что у меня сегодня генеральная репетиция. Поверьте мне, я никак не могу, – прижал он полные руки к пухлой груди. – Меня просто не поймет ни директор театра, ни режиссер.

– Что же это получается, любезнейший, – энергично работал челюстями поручик. – Мы здесь пьем за любовь и дружбу, а вы сидите, как стеклышко, совершенно сухой и на нас эдак пренебрежительно посматриваете.

В дальнем конце зала, заглушая речь, заиграл оркестр. Стараясь перекричать громкие аккорды, артист подался вперед, и теперь Варнаховский мог рассмотреть его на расстоянии вытянутой руки. Казалось странным, что у такой красивой женщины, как Дуняша, мог быть столь невыразительный супруг. Одутловатое лицо делало его отталкивающим; кожа под скулами слегка обвисла, а толстую шею рассекали длинные глубокие морщины. Артист был склонен к полноте; через каких-то пяток лет он превратится в кусок сала, и тогда скакать по сцене ему станет значительно труднее – впрочем, как и присматривать за своей очаровательной женой.