— Оно страшнее.

— Зато принадлежит мне.

Двери лифта раскрылись. Внутри ждали двое санитаров и женщина в форме городской комиссии. Она увидела заключение в руках Лады.

— Результаты оценки передать администрации, — сказала она.

Лада прижала лист к груди.

— Итоговый объём — да. Медицинские подробности — только с моего согласия.

Женщина посмотрела на Миру, ожидая, что заведующая поправит ординаторку.

— Именно так, — сказала Мира.

Они вошли в лифт рядом.

Глава 6. Городской резерв

Городской резерв занимал три подземных этажа и не содержал ни одного часа.

Мира поняла это не по приборам. Приборы как раз сияли ровным зелёным светом. Вдоль стен хранилища тянулись медные жилы, за матовым стеклом вращались счётные кольца, на центральном циферблате стояло число, способное успокоить целый город: одиннадцать лет, четыре месяца, девять дней.

Но в зале было слишком тихо.

Настоящее время, приготовленное для передачи, никогда не молчало. Даже в запечатанном сосуде оно отзывалось на живое тело: ускоряло пульс, давало привкус металла, заставляло старые шрамы чесаться. Здесь Мира слышала лишь вентиляторы и сухой ход демонстрационных колёс.

— Не прикасайтесь к контуру, — предупредила представительница комиссии, открывшая им нижний шлюз. — До окончания описи любой контакт считается вмешательством в доказательства.

— Мне не нужно касаться, — сказала Мира. — Он пуст.

Рен стоял у порога с переносным эталоном под обожжённой рукой. Лада сидела наверху, в комнате наблюдения: запрет Раи не позволял ей входить в активный контур, зато не запрещал читать архив. На стекле возле Миры появилось её сообщение.

«Попросите контрольный импульс без запроса времени».

Мира повторила просьбу вслух.

Представительница комиссии — Аста Рой, как значилось на серой нашивке, — нахмурилась.

— Это зачем?

— Чтобы отличить запас от нарисованного числа, — ответил Рен.

Аста разрешила. Он поставил эталон на каменный бортик и послал в хранилище слабый полуденный импульс. Медные жилы вспыхнули одна за другой. Счётные кольца ускорились. Центральный циферблат прибавил две секунды, будто резерв ответил на проверку.

Тело Миры не почувствовало ничего.

— Обратного отклика нет, — сказала она.

— Есть, — возразила Аста, указывая на прибор.

— На приборе есть. В сосуде нет.

Рен развернул экран эталона. Входящий импульс вернулся тем же рисунком, только ослабленным, как свет от зеркала.

— Контур отражает проверку, — сказал он. — Не принимает её. Число на циферблате вычисляется отдельно.

Аста перестала спорить и потребовала открыть архив обслуживания.

Доступ им дали не сразу. Директор Эвар Севен прислал двух юристов, главный хронолог Кай Нер — письменное возражение, а городское управление здоровья ответило, что ключ хранится в Башне Полудня. Рен показал ключ Башни. Тогда оказалось, что нужен второй, клинический. Севен заявил, что его забрала комиссия. Аста молча вынула его из кармана.

Два ключа повернулись одновременно.

За центральным циферблатом открылся узкий шкаф. Внутри лежали бумажные журналы — слишком новые для семилетнего архива — и семь прозрачных пластин памяти, по одной на каждый год. Первая была помечена датой, которую Мира помнила без календаря: ночь обрушения северной галереи. Тогда клиника приняла сто двадцать раненых, а городской резерв впервые спас больше людей, чем могли вместить операционные.

Она сама рассказывала молодым врачам об этой ночи как о доказательстве, что система работает.

— С какой пластины? — спросила Аста.

— С первой, — сказала Мира.

— С последней, — одновременно произнёс Рен.

Они посмотрели друг на друга.

— Если подмена началась недавно, последняя покажет действующий способ, — объяснил он.

— Если фонд пуст семь лет, первая покажет момент, когда это решили скрыть.

На стекле вспыхнуло сообщение Лады.

«Обе. Я сравню структуру».

Аста впервые улыбнулась.

Пластины нельзя было читать в хранилище: их импульс мог смешаться с контуром. Они поднялись в комнату наблюдения, где Лада уже разделила длинный стол на три зоны. Слева лежали подтверждённые документы, справа — копии, в середине она оставила пустое место для того, что ещё предстояло доказать. На её запястье вместо часов была белая лента медицинского ограничения.

— Как ты? — спросила Мира.

— Отстранена от передачи, не от головы, — напомнила Лада. — Пластину сюда.

Аста положила первую в изолированный считыватель. Рен подал импульс. На экране возникли столбцы: поступление, расход, остаток, поправка Башни.

В ночь обрушения остаток уменьшался честно. Одиннадцать лет превратились в восемь, потом в четыре, потом в месяцы. К рассвету в фонде оставалось три дня. В семь часов двенадцать минут хирургический совет запросил ещё девять часов для двух пациентов.

Фонд отдал их.

— Значит, он ушёл в отрицательное значение, — сказала Аста.

— Время не бывает отрицательным, — ответила Мира. — Если сосуд пуст, передача не состоится.

Лада приблизила строку источника. Там стояло: «Компенсационная поправка персонала». Без имён, пределов и согласий.

Следующий запрос оплатили дежурные бригады. Потом ещё один. К полуночи следующего дня фонд должен был показывать минус два месяца, однако в официальной графе снова появились одиннадцать лет и четыре месяца.

Рен наложил на запись ритм Башни.

— Вот момент подмены, — сказал он. — Не пополнение. Изменение способа счёта.

Лада вывела формулу на соседний экран. Номинальный остаток перестал означать сохранённое время. С этого часа программа показывала предполагаемую способность городской сети собрать нужную цену с подключённых людей.

— Они назвали резервом всех, до кого могли дотянуться, — тихо сказала Мира.

— Не всех, — возразила Лада. — Пока только персонал клиники. Смотрите коэффициент доступа.

В первый год в расчёт входили хирурги и хронологи. Во второй добавились ординаторы. В третий — медсёстры, лаборанты и санитары. Потом список расширился на технические службы. Человека включали не по согласию, а по числу смен возле активного узла. Чем чаще он подходил к контуру, тем большей считалась его «доступность».

Зелёное число на циферблате было не запасом. Оно было обещанием забрать.

Мира вспомнила, сколько раз показывала этот циферблат родственникам пациентов. Говорила: город предусмотрел худшее. Говорила: лечение обеспечено. В действительности худшее предусмотрели тела людей, которым даже не сообщили, что они стали фондом.

— Семь лет, — сказала Аста. — Но это доказывает только отсутствие накопленного запаса. Куда уходила разница между потерями доноров и временем пациентов?

Лада пододвинула пластину последнего года.

На ней было больше строк и меньше слов. Источники заменили кодами должностей, назначения — техническими сокращениями. Девять передач Лады терялись среди тысяч мелких изъятий. Рен нашёл скрытый отвод и развернул ветвление.

Поток делился на три части.

Первая доходила до пациента. Вторая гасила потери внутри плохо настроенных линий. Третья уходила в Башню Полудня под названием «стабилизация доверительного показателя».

— Доверительного? — переспросила Аста.

Рен медленно снял защитную плёнку с правой ладони. Ожог под ней потемнел по краям, но был чистым.

— Городские часы сверяются не только по звёздному ритму, — сказал он. — Для медицинской сети Башня поддерживает прогноз доступности помощи. Если прогноз падает ниже установленного порога, часы в больницах переходят из зелёного режима в янтарный. Ни одна сложная операция не может начаться без указанного источника.

— Разумное ограничение, — сказала Аста.

— Поэтому его и обошли. Скрытый отвод питал не пациентов. Он удерживал сигнал, убеждавший сеть, что источник существует.

Мира не сразу поняла.

— На это уходили месяцы Лады?