В общем, по разумению Глеба Шубина, Зубов, Марта и Юдита были бы прекрасной семьей, если бы эти их отношения начались не во время войны, а в мирное время. И хотя, по мнению самого Анатолия Зубова, все еще у него и у этих двух милых его сердцу полячек было впереди, но Шубин тем не менее, не спешил с окончательными выводами. Война, как уже было сказано, – явление непредсказуемое, особенно в отношении судеб людей, которые в этой войне варились, словно в кипящем котле, и не могли знать, что она, эта война, им готовит завтра, тем более – послезавтра. Послезавтра – срок на войне, можно сказать, фантастический и несбыточный.

Именно обо всем этом и думал Глеб, сидя за столом в одиночестве и уставившись в одну точку, когда в комнату вошли Астафьев и Зубов.

– Ты что такой хмурый? – веселым голосом поинтересовался Анатолий. – Подумаешь, не застал меня в квартире. Ну, постучал бы к Марте…

Он резко замолчал, наткнувшись на задумчиво-суровый и не видящий его взгляд Глеба. Подождал ответа, но, когда того не последовало, подошел ближе к Шубину, положил ему руку на плечо, чуть тряхнул его и спросил:

– Глеб, ты чего? Случилось чего? Опять в разведку посылают? Так ведь это и хорошо. Засиделись уже. Радоваться надо…

– Вот и радуйся, – очнувшись от задумчивости, ответил Шубин. – Завтра вечером вся бригада передислоцируется в район гмины Бильча. Приказ командующего 3-й танковой армией генерал-полковника Рыбалко. Ты рад? – поднял он глаза на смутившегося от таких известий Зубова.

– Что, прямо-таки уже завтра вечером и уходим? – выдавил из себя Анатолий.

– Да, прямо завтра в семнадцать ноль-ноль, пока еще не совсем стемнело, выходим в сторону Бильчи, – ответил Шубин и встал. – Ужинать будем? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Я сейчас вернусь. – Зубов, опустив голову, быстрым шагом направился к входной двери.

– Толик, стой! – попытался остановить его Астафьев.

– Пускай идет, – в свою очередь остановил Рената Шубин. – Это нам с тобой, кроме своих жизней, терять нечего. А у него… – Глеб вздохнул, но продолжать не стал. Тут и без всяких слов было все понятно. Даже Астафьев, которому не очень импонировало то, что Зубов так сильно привязался к полячке, промолчал. Не то чтобы Ренат вообще был против серьезных отношений во время войны – даже наоборот, он немного завидовал тем, кто, как, например, танкисты из их бригады – Шура Горохова и Коля Ревунец, – находили свою любовь и судьбу в столь тяжелое время. Они, считал Астафьев, заслужили эту любовь, заслужили считаться семьей, фронтовой семьей. Он и сам был бы не прочь найти себе не просто временную боевую подругу, но жену, с которой бы прошел весь путь до самого Берлина, до самой победы. Если бы, конечно, получилось дойти до того счастливого дня живым.

Но Ренат никак не мог понять, что может быть общего у советского бойца с польской пани. Как эти отношения вообще могут быть и считаться серьезными? Ладно бы, подружились, полюбились и с миром разошлись – война все спишет, но вот так, чтобы серьезно, чтобы ждать окончания войны и, вернувшись в Польшу, создать семью…

– Не понимаю, – решил поделиться он своими мыслями с Шубиным, когда они остались вдвоем. – Не понимаю я Толика, хоть убей. Зачем ему эта пани Марта? Нет, конечно, чувства, любовь и все такое, – торопливо заговорил он, когда увидел, что Глеб что-то хочет ему возразить. – Но ведь он верит, что она будет его ждать и будет надеяться, что он сможет к ней приехать. Ну, приедет он, ну, дождется его она. А что дальше-то?

– Увезет с собой, – предположил Глеб.

– А она захочет? – посмотрел на него удивленно Астафьев.

– Почему бы и нет?

– Ну, не знаю, – развел руками Ренат. – Она – полячка и привыкла жить по своим, польским законам. Ей у нас в Союзе будет тесно и скучно.

– Почему ты так решил? – улыбнулся Глеб. – Погоди, Ренат. Может, ты чего-то не понимаешь? Я, например, думаю, что вернется к ней наш Толик майором и вся грудь в орденах. Так?

– Ну, предположим, так, – кивнул Астафьев.

– А куда он вернется, ты подумал? Какой будет Польша после окончания войны?

– Какой? Свободной.

– Свободной не только от немецких оккупантов, но и от панов, от богатеев. А значит – что? Тут у пани Марты будет выбор – ехать или остаться. Правильно говорю?

– Глеб, я не понимаю, к чему ты клонишь, – посмотрел на Шубина Ренат.

– Да как же ты не понимаешь? – нахмурился Глеб. – Выбор ведь будет не только у пани Марты, но и у Зубова. Он вполне может захотеть остаться в Польше и строить вместе с польским народом на этой земле новую жизнь. Ты об этом не думал?

Астафьев задумчиво почесал затылок. Помолчал.

– Нет, я об этом не думал, – честно признался он. – Мне как-то и в голову не приходило, что Толик решит остаться после войны в Польше, а не вернется в свой… Кстати, откуда он?

Глеб не ответил, только пожал плечами. Наверняка Зубов ему когда-то и рассказывал, откуда он родом, но Шубин забыл.

– Разве это важно, откуда он родом? – сказал он после некоторого молчания. – Мне кажется, что наша Родина – это не только место, где мы родились и выросли и где живут наши родители. Это понятно, это близко, это наша малая родина. Но если мы ее покидаем, если находим близкого по сердцу человека где-то далеко от места, где мы родились… Разве то место, где живет этот человек и в котором мы остаемся, чтобы жить, работать и создать семью… Разве оно не становится для нас тоже родиной?

– Становится, наверное, – не очень уверенно ответил Астафьев и продолжил рассуждать: – Но ведь когда мы уезжаем из дома, это все равно не чужая нам страна. Наш Союз очень большой, но он наш, родной. А Польша – чужая страна…

– Была чужая, – снова прервал его Шубин. – Мир меняется, Ренат. Никто – ни ты, ни я – не может с уверенностью сказать, каким он станет завтра. Мы можем только мечтать, хотеть и стремиться делать все, чтобы он стал лучше, чище и свободнее, чем был до войны. Я верно говорю?

– Верно, – вынужден был согласиться Ренат.

Он хотел добавить еще что-то, но тут в квартиру вся в слезах вбежала Юдита и кинулась на шею Шубину, а потом и Астафьеву.

– Не хотцу, не хотцу, абисцей абесцли, уходить! Юдита поти с вами. Я не хотцу поцоставач одна, – смешивая русские и польские слова, рыдала девочка.

– Тю, Юдитка, а я думал, что ты уже взрослая панночка, – рассмеялся Шубин, гладя девочку по волосам. – А то ты не знала, что нам надо будет скоро уходить. Ведь знала же?

– Цнала, – кивнула Юдита. – Но не хотец.

– Мало ли чего мы хотим или не хотим, – вздохнул Астафьев. – Надо еще, чтобы наши хочу и не хочу каким-то образом выполнялись. Правильно? Ты ведь не хочешь, чтобы немцы в город вернулись? Не хочешь. Вот мы их подальше и прогоним. А потом вернемся.

– Не вернотцес, – покачала головой и судорожно вздохнула Юдита. – Даце естли не убиват вас, все одно не вернотцес.

– Ну, Толик-то точно вернется, – заметил Глеб. – А это уже, считай, то же самое, что и мы с Ренатом к вам вернулись. Зубов вам обо всех наших геройских делах так расскажет, в таких красках распишет, словно мы сами вам с пани Мартой все рассказали, – улыбнулся он и вытер ладонью слезы со щек девочки.

– Думаю, что он тоце не приидет до нац, – тяжело вздохнула Юдита, но по тому, что она стала успокаиваться, было видно, что она сама не верит своим словам.

– Это я-то не вернусь? – раздался у них за спиной голос Анатолия. – Умру, а все равно до вас приду, – подхватил он Юдиту на руки и, усадив ее на плечо, зашагал по комнате, декламируя: – Не верь, не верь своим слезам, не верь, не верь, своим страданьям…

– Пуцти, пан Толик, пуцти! – рассмеялась Юдита сквозь слезы и слегка постучала Зубова по макушке.

Анатолий хоть и опустил девочку с плеча, но не отпустил от себя и, прижав к себе, радостно воскликнул:

– Она обещала меня ждать! Столько ждать, сколько будет нужно!

Потом снова подхватил Юдиту на руки и, подкинув ее к потолку, а потом ловко поймав, поставил ее на ноги.