— А себе не дали.

— Себе не дала. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

— Ну так бывает, — сказал я мягко. — Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

— Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

— Так это потому, что я снаружи. — Я махнул рукой. — Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.

Это я ляпнул честнее, чем собирался. Но ей, кажется, от этой честности стало легче. Когда тот, кто тебя вытащил, сам не идеален — дышится свободнее.

До Чехова оставалось километров пятнадцать. Она какое-то время молчала, смотрела в окно, и я видел, как у неё в голове идёт работа. Хорошая работа, не та прежняя, по кругу. Эта была вперёд.

— Я ей сейчас позвоню, — сказала она вдруг. — Прямо при вас. А то знаю себя — пока доеду, опять начну выстраивать стратегию беседы.

— Звоните. — Я кивнул. — Только умоляю — без открытых вопросов.

— Я постараюсь. — Она усмехнулась, достала телефон. Пальцы у неё чуть дрожали. — Боже, я волнуюсь, как студентка на сессии.

— Это хорошо. Значит, живая.

Она набрала. Я слышал гудки в тишине салона — джаз я немнго приглушил. Один, второй, третий.

— Аня? — Голос у неё дрогнул и тут же выправился. — Привет, котёнок. Нет-нет, ничего не случилось, всё нормально… Я просто… — она запнулась, посмотрела на меня в зеркало, и я ей еле заметно кивнул. — Я просто еду к тебе. Тортик заказала. Тот самым, шоколадный, который ты в детстве любила. Я уже почти в Чехове. Ты дома?

Пауза. Я не слышал, что говорила дочь. Но я видел ауру матери — и этого было достаточно. Остатки сине-серый ила вдруг прострелило золотом. Резко и ярко, как вспышка сварки в тёмном гараже.

— Правда? — выдохнула она. — Нет, я не предупредила, потому что… знаешь, я соскучилась просто. Очень соскучилась. И у меня давление с утра скачет, и я подумала — а поеду-ка к дочери, чем дома сидеть.

Она слушала. И но её лице — не в ауре, а просто на лице отобразилось что-то такое, чего никакими техниками не вызовешь.

— Ставь чайник, — сказала она. — Скоро буду. Целую.

Положила трубку. И сидела, прижав телефон к груди, глядя в одну точку.

— Она плакала, — сказала она тихо. — Аня плакала. Сказала: «Мам…» и больше ничего не смогла.

Я подвёз её к серой панельной девятиэтажке. Обычный двор — качели, ряд машин, бабка с собачкой у подъезда. Возле второго подъезда стояла девушка в распахнутой куртке, без шапки, переминалась с ноги на ногу на холоде. Высокая, темноволосая. Очень похожая на мать, только без брони.

Психолог увидела её через стекло — и аура у неё полыхнула так, что я зажмурился. Чистый, ничем не разбавленный золотой свет. Карамель залила мне весь язык, сладкая до приторности, и я этой приторности обрадовался.

— Сколько с меня? — Она засуетилась с сумкой.

— Приложение посчитало. — Я махнул рукой. — Тысяча девятьсот. — Я присмотрелся, — а, расчет наличными.

Она протянула две тысячи.

— Сдачи не надо. И… — Она замялась, держась за ручку двери. — Спасибо вам. Я серьёзно. Я не знаю, как вы это сделали. Я двадцать лет в профессии, и меня только что вправил таксист на трассе под Чеховым.

— Не таксист вас вправил. — Я обернулся к ней. — Вы сами всё знали. Я просто рядом постоял, пока вы вспоминали. Иногда человеку нужен не совет, а кто-то, кто скажет вслух очевидное. Чтоб не так стыдно было самой это произнести.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серая броня к ней так и не вернулась — и, может, минут на двадцать она про неё вообще забыла.

— А вы точно таксист? — спросила она с прищуром.

Я улыбнулся. Этот вопрос мне в последнее время задавали подозрительно часто.

— А кто ж ещё. Баранка, кушетки нет.

Она засмеялась, открыла дверь и пошла к дочери. Я видел в зеркало, как они обнялись — крепко, по-настоящему, без всяких позиций и техник. Просто мама и дочь во дворе панельной девятиэтажки. И пошли через дорогу в кулинарию.

Тронулся я не сразу. Постоял немного, глядя, как они перешли дорогу и открыли большую стеклянную дверь.

В салоне ещё висел её шлейф — золото пополам с расстаявшим илом. Минут через десять выветрится, я знал. Но пока он стоял, и от него почему-то было тепло.

Я выехал со двора и покатил обратно к трассе. Аналитик у меня внутри уже привычно прикинул: заработал две тысячи, потратил чуть меньше часа, чистая выгода так себе. А другой я… этот другой думал совсем не про деньги.

Двадцать лет учёбы, кандидатская, очередь на три месяца. И всё это рассыпалось перед одной фразой — «спросила бы, не замёрзла ли». Самое сложное всегда лежит на самом виду. Мы просто проходим мимо, потому что глаза заточены искать сложное.

Я вспомнил про то, что у меня в голове. Про то самое уведомление, что выскочило у меня перед глазами, когда я собрался бросать такси. «Продолжение обязательно». Тогда я бесился — навязали мне, понимаешь, должностную инструкцию. А вот сейчас, на трассе, с выветривающейся карамелью на языке, я поймал себя на мысли, что не так уж эта инструкция и плоха.

Бросил бы такси — не подобрал бы её. Не подобрал бы — ехала бы она к дочери с готовой статьёй на конференцию и с тортом, который так и не достали бы из коробки. А теперь там чайник кипит.

Я хмыкнул себе под нос и улыбнулся.

Включил погромче музыку, прибавил газу и поехал в Серпухов. Там меня ждали Толян, Миша со своими чуть не отдавленными ногами и обычная, понятная, не требующая глубоких разговоров жизнь.

Которая, как выяснилось, из этой самой ерунды и складывается.

Глава 4

До Серпухова я доехал на автопилоте. Руки сами держали баранку, нога сама давила газ, но голова была занята совсем другим. Там сидела психотерапевт с тортом, который она заказала для дочери и со своим «мам, я носок потеряла».

Странное, в общем, было ощущение. Тёплое какое-то. Не от того, что я молодец и кого-то там спас, — спасать я никого не собирался, просто человека до Чехова довёз. А от того, что иногда несколько слов, сказанных вовремя и не в лоб, разворачивают человека градусов на девяносто. И он сам себе тут же подсказывает то, до чего полгода не мог докопаться.

Хотя нет, тут как повезёт. Один прислушается, кивнёт и пойдёт обнимать дочь. А второй на ровно ту же фразу набычится: «Да ты, блин, кто такой, чтоб меня жизни учить?» И будет, между прочим, по-своему прав. Кто я ему такой, действительно. Таксист с сомнительной биографией и арендованной «Киа». Так что половина моих «гениальных подсказок» в моей же прошлой жизни летели мимо ушей с приличной скоростью. Просто я тогда платил людям зарплату и они кивали для приличия. А теперь не платил — и кивали те, кто реально слышал. По-моему, стало даже как-то честнее.

Я катил по Симферопольке, обгонял ленивые фуры и думал, что вот это, наверное, и есть фокус. Не научить или починить, и ни в коем случае не пытаться вправить мозги. А просто оказаться рядом в момент, когда человек уже сам почти всё понял, но боится произнести вслух. И сказать за него. Сделать ему такое маленькое одолжение — сэкономить стыд. Потому что вслух сказать самой себе «я двадцать лет лезла к ребёнку с открытыми вопросами» — это надо иметь очень большую смелость. А когда какой-то там таксист брякнет — оно как бы получается, что и не ты сказал. Можно соглашаться без потери лица.