Заходя в операционную, я перестаю думать о пациентах как о людях. Они — лишь задача. А я — исполнитель. Исправляю ошибку природы, которая мало задумывалась о совершенстве, когда лепила изъяны на телах.

— Давление сто двадцать на восемьдесят, — докладывает анестезиолог. — Пульс шестьдесят пять.

— Начинаем.

Я на ощупь тянусь за нужным скальпелем, но в последний момент перевожу взгляд на столик, чтобы убедиться в верном выборе. Металл привычно ложится между большим и указательным пальцами.

Медсестра подаёт бинты, и сама отходит чуть в сторону, чтобы не мешать.

Разрез. Один, но чёткий. Рывки и давление недопустимы. Скальпель должен скользить по коже, как нож по маслу. Весь секрет в том, чтобы чувствовать сопротивление ткани, но не бороться с ним. Ты не режешь — ты ведёшь. Плоть сама подчиняется, если знаешь, как работать.

Кожа расходится под лезвием идеально ровной линией, выпуская наружу кровь. Я отслаиваю кожу от хряща аккуратно, миллиметр за миллиметром. Торопиться нельзя — оставишь хоть один неровный край, и вся работа насмарку. Медики называют это «хирургической техникой». Я называю это уважением к материалу.

Хрящ. Вот она, та самая ненавистная горбинка.

Стандартная процедура, ничего сложного. Лишнее срезается. Костная ткань подтачивается бормашиной. И зашивается.

Пыль летит в воздух, оседает на перчатках тонким слоем. В операционной пахнет палёным мясом — запах, который у некоторых вызывает тошноту, но я к нему привык.

Исправляю угол между хрящами. Подтачиваю, подгоняю. Представляю, как это будет выглядеть через месяц, когда спадут отёки. Прямая линия спинки носа, чуть приподнятый кончик — женственно, но не кукольно. Идеально.

Взгляд падает на руки в перчатках. Ни капли крови, хотя я только что кромсал человеческое лицо. В этом весь я — порядок, чистота, отсутствие хаоса.

— Зажим.

Ушиваю слизистую. Накладываю швы. Восемь узлов, каждый с одинаковым натяжением. Нити располагаются строго на равном расстоянии друг от друга.

Последний шов. Разрезаю нить.

— Тампоны в нос. Готово.

Настенные часы указывают, что я справился за сорок семь минут.

Перчатки летят в контейнер для биологических отходов. Руки чисты. Как и моя совесть. Я дал этой женщине то, что она хотела: красивый носик. Она будет счастлива пару месяцев, а потом найдёт новый дефект. Губы, скулы, лоб — очередь дойдёт до всего. Они все такие. Приходят с одной проблемой, уходят с другой.

Мне не нужен халат, чтобы быть хирургом. Я им становлюсь в тот момент, когда открываю глаза. И всё же ночной город — лучший момент, чтобы отдохнуть от работы. Днём он кишит надутыми губами, неподвижной мимикой, которые никогда не принадлежали природе. К вечеру от них начинает ломить голову. Поэтому ночью я выезжаю на трассу. Через несколько километров голоса пациентов наконец затихают. Только ветер, скорость и я.

Я выезжаю на пустое шоссе. Шум мотора заполняет голову, заглушая голоса пациентов и их претензии. Холодный воздух режет кожу даже через куртку.

В гараже двигатель еще пару секунд потрескивает, остывая. Я снимаю шлем, запускаю пальцы во влажные волосы и захожу в дом.

Частный дом за городом — не прихоть и не статус. Это обычное желание не видеть никого. Ни одного лица, которое сразу становится предметом для изучения. Здесь только я и покой.

Гостиная встречает меня тем же, чем и утром — тишиной и стерильностью. Никаких фотографий в рамках, никаких безделушек, сувениров и прочего визуального шума. Чистота — единственное украшение, которое я признаю.

Я прохожу на кухню, наливаю воды, прижимаюсь плечом к окну и смотрю в темноту за стеклом.

Решаю принять душ, стягивая на ходу одежду, и бросаю её в корзину для грязного белья. Горячая вода смывает с кожи запах больницы. Я тру лицо ладонями, будто пытаюсь стереть с себя все просьбы и претензии нескончаемых пациентов.

Натянув хлопковые штаны и футболку, иду на кухню и завариваю чёрный чай перед сном. Этот ритуал стал моим ещё со времён учёбы в университете. Пока другие студенты коротали вечера на тусовках с пивом, я сидел в своей комнате с чашкой, не отрывая глаз от учебников. Да и распивать алкоголь в шестнадцать — под запретом. Не только по закону, но и по моим внутренним уставам.

Окончив школу экстерном, я в тот же год шагнул на новый этап жизненного пути. Четырнадцать экзаменов за два месяца, ночные зубрёжки, стопки исписанных листов и чувство, что я выжимаю из себя последние капли, чтобы сдать всё разом. И я сдал. Получил аттестат раньше сверстников и уже через неделю стоял в аэропорту с одним чемоданом и папкой документов.

Быть самым молодым студентом на курсе оказалось не так сложно, как это представляли себе мои родители. Они рисовали картины, где меня будут травить старшекурсники, где преподаватели не воспримут всерьёз, где я не справлюсь с нагрузкой и вернусь. Ничего такого не случилось.

Пока они переживали о моём слишком юном возрасте для переезда в другую страну, меня волновало лишь одно — поскорее получить образование. Схватить диплом, обойти всех, кто старше и опытнее, и приступить к тому, ради чего я всё это затеял. Делать этот мир красивее. Я не думал о том, что мне двадцать, когда остальным уже под тридцать. Я думал о скальпеле.

Благодаря дополнительным летним семестрам и постоянным перезагрузкам по количеству предметов, мне удалось успешно окончить колледж всего за три года. Дальше — четыре года медицинской школы, совмещённая программа общей медицины и пластической хирургии, трёхлетняя практика. И долгожданная работа. Всего за три года я построил себе имя. Открыл собственную клинику и являюсь тем врачом, к которому запись забита на месяцы вперёд.

До сих пор находятся те, кому проще сказать, что невозможно достичь такого уровня успеха в тридцать три года. Я часто слышал эти разговоры за своей спиной. Им проще списать всё на богатых родителей и связи.

Что ж, глупо скрывать, что деньги имеют значение. Но они помогли мне иным способом. Доплачивая дежурным сотрудникам, ночами я пробирался в кабинеты и тренировался на свиных ушах, когда в морге заканчивались материалы. Резал и сшивал снова, пока не доводил до совершенства каждый шов. Намеренно мог провалить экзамен по анатомии, чтобы пересдать на высший бал. Изо дня в день мне приходилось доказывать, что я не просто «мальчик с деньгами, который решил поиграть в доктора со скуки».

Но то время прошло. И теперь оправдываться я не собираюсь. Мои работы и репутация говорят сами за себя.

Я сажусь в кресло у окна с видом на густой лес, где за стеклом чернеют стволы вековых елей. Из приоткрытого окна слышно, как ветер шевелит сухую хвою. Привычно достаю телефон из кармана и открываю приложение.

Соцсети — моя тёмная сторона. Днём я режу лица. Ночью — смотрю на то, как их уродуют другие. Пестрящая лента пролетает перед глазами бесконечной чередой. Губы, подбородки, талии, выточенные липосакцией до неестественных пропорций. Всё искусственное и одинаковое. Только имена под фотографиями отличают их друг от друга. Я смотрю на эти лица, и в висках начинает пульсировать.

Я оставляю остывший чай на столик и массирую переносицу пальцами, но боль не уходит. Продолжаю листать. Взгляд цепляется за каждый снимок, и где-то в глубине сознания работает программа, которую невозможно отключить. Этому бы скулы чуть шире, той бы убрать носогубную складку.

Профессиональная деформация.

Стоп.

Палец зависает над экраном.

Кто это?

Я останавливаюсь на фото, даже не поняв сначала, почему. Лента перестаёт скользить. Обычное селфи в зеркале ванной комнаты, такое же, как у миллиона других девушек.

Но это лицо… Оно заставляет меня наклониться ближе к экрану и приблизить снимок.

Живые кости под живой кожей. Мягкие скулы. Круглые, светло-карие глаза, обрамлённые густыми ресницами. Идеально ровный нос. Губы… Тонкая верхняя, чуть полнее нижняя — пропорция один к полутора. Античные каноны. Если мысленно разделить её лицо вертикальной линией, то обе стороны будут зеркалить друг друга. Полная симметрия.