– Улизни со службы, Джансис, пойдем играть в конкеры.

– О, – ответила Джансис, – давайте лучше в «Зеленую тропинку».

Она всегда говорила вначале «О», а потом уж остальное, и губы у нее складывались в розочку. Но делала она это нарочно или потому что была глупа и застенчива, я не могла бы сказать.

– В твоей хороводной «Тропинке» никто не выигрывает, – возразил Гедеон. – Сыграем в конкеры.

– О нет, лучше в «Зеленую тропинку». В конкеры ты меня обыграешь.

– Ха! Для того мы и будем играть.

В эту минуту появилась Тивви, и мы объяснили ей, что от нее требуется. Несчастная дурочка Тивви с трудом помнила собственное имя – имя-то, правду сказать, несуразное, – где уж ей было запомнить проповедь! Но Гедеон заявил, что ему нужна от нее только маленькая подсказка, остальное он сам домыслит. И пригрозил больно выкрутить ей руку, если она даже с этим не справится. Бедняжка от страха заплакала.

Но тут мы увидели ее отца, пономаря Секстона. Он степенно шел через ближнюю пашню со своим длинным жезлом, перевитым черной и белой лентами. А на дорожке послышался стук копыт пасторского пегого пони, так что мы поскорей убежали, а Тивви осталась; от слез у нее дрожал подбородок и рот перекосился, ведь она наперед знала, что ни слова из проповеди не запомнит. Когда я в церкви наблюдала за Тивви, то представляла себе нашего пса во время мытья: он просто ложился и покорно лежал, пока его поливали водой – вот так же и Тивви терпела службу. Поэтому я знала, что нас ждут неприятности.

Вечер был чудесный, ласточки летали высоко, и пахло цветущим боярышником. Когда колокольный звон умолк – и наш, и тот, нездешний, – мы подошли к озеру и, как обычно по воскресеньям, стали вглядываться в воду: вдруг увидим подводную деревню? Но там была только наша церковь вверх ногами да несколько могильных камней и крестов, тоже перевернутых; да пасторский пони щипал траву, стоя на голове.

Иногда летним вечером, когда солнце стояло низко, тень от церковного шпиля доходила по воде почти до нашего дома, и я думала, что это перст Божий, указующий на нас.

Мы спустились в болотистую низину и собрали там целую кучу конкеров, и Гедеон всякий раз одерживал верх над Джансис, что было к лучшему, так как в конце концов он согласился сыграть в «Зеленую тропинку» и они оба остались довольны. Мы заигрались и чуть не упустили Тивви.

– Ну, выкладывай! – потребовал Гедеон.

Она заплакала и сказала, что ничего не помнит. Он больно вывернул ей руку, она вскрикнула и выпалила:

– На сожжение, в пищу огню! [8]

Должно быть, Тивви брякнула первое, что пришло на ум, просто потому, что ее отец-пономарь любил этот стих и частенько повторял его вслух, отстукивая ритм своим жезлом.

– А еще что?

– Ничего.

– Гляди, останешься без руки, если не вспомнишь еще что-нибудь.

Глаза Тивви хитро сощурились, как у кошки в молочне.

– Пастор говорил про Адама и Еву, про Ноя и Симхамяфета [9], про Исуса в яслях и тридцать сребреников.

– В этом нет никакого смысла.

– Но она же тебе ответила. Отпусти ее.

С тем мы и отправились домой – куда указывала тень от церковного шпиля на озере.

Отец сразу спросил:

– Что читали из Библии?

– На сожжение, в пищу огню!

– А о чем была проповедь?

Бедняга Гедеон состряпал небылицу из всего, что наговорила Тивви. Вы такой истории сроду не слыхивали! Отец выслушал ее, не издав ни звука, а мама страдальчески улыбалась, стоя у очага, – она готовила бекон нам на ужин.

Внезапно отец взорвался:

– Врун! Врун! Пастор только что заходил, справлялся, здоровы ли все, почему никого не было в церкви. Мало того что ты прогулял службу и наврал, ты еще вздумал дурачить меня!

Лицо его покраснело, потом побагровело, все жилы вздулись – не лицо, а кусок сырого мяса. Страшно смотреть! И он потянулся за хлыстом.

– Ну держись, сынок, я с тебя три шкуры спущу!

Он через кухню двинулся к Гедеону.

Но Гедеон неожиданно рванулся ему навстречу, наскочил на него и повалил на пол. Мы так и не поняли, что произошло. То ли отец слишком плотно поужинал, умаявшись целый день возиться с пчелами, то ли впал в дикое неистовство, а потом еще был оглушен ударом об пол… Как бы там ни было, с ним случился припадок. Он не двигался. Лежал плашмя на спине на красных каменных плитках и хрипло дышал, как будто храпел во сне на весь дом. Мама развязала его воскресный шейный платок, приподняла его за плечи и стала обтирать ему лицо холодной водой, да все напрасно.

Ужасный храп не прекращался, поглотив все прочие звуки: они угасли, как камышовые свечки на сквозняке. Ни тиканья часов, ни кошачьего урчания, ни шипения бекона на сковороде, ни жужжания пчелы в окне. Отцовский храп заодно поглотил, казалось, и свет, и запах от куста белых роз за окном, и всякое чувство в моем теле, и мысли, которые были у меня прежде. Всё вокруг и мы сами растворились в зловещем храпе.

– Сарн, Сарн! – вскричала мама. – Ох, Сарн, бедный ты мой, горемычный, очнись!

Она попыталась влить ему в рот глоток голландского джина, но губы не разжимались. Затем храп сменился дробным стуком зубов – слушать это было нестерпимо! – и вскоре наступила жуткая тишина, будто мир онемел. Все это время Гедеон стоял как вкопанный, помня об угрозе отца отходить его хлыстом (так он потом объяснил). Когда отец затих и дом онемел, Гедеон – хотя прежде ни один человек не умирал у него на глазах – сказал своим будничным, почти не дрогнувшим голосом:

– Он умер, мама. Пойду скажу пчелам, не то мы их потеряем.

Мы долго плакали, то есть мама и я. Потом вытерли слезы – не могли больше плакать, и к нам понемногу стали возвращаться разные мелкие звуки: тиканье часов, шорох упавшей головешки в очаге и дыхание спящей кошки.

Когда Гедеон вернулся в дом, мы втроем перетащили отца на матрац и завернули в чистую простыню. Багровый румянец сошел с его лица, и он лежал совсем как живой: красивый и статный.

Гедеон запер ворота и пошел взглянуть на скотину.

– Ложись спать, мама, – сказал он. – Кругом все тихо, скотина в хлеву. Я обошел все роевни, рассказал пчелам, что случилось, – что теперь я их хозяин. По-моему, они довольны.

Глава третья

Пру созывает соседок

В те дни у семьи покойного до самых похорон не было времени предаваться скорби. Столько дел и хлопот – знай успевай поворачиваться! Для начала всем нужно ведь одеться в траур, а траур нужно из чего-то сшить. Хорошо, если незадолго до беды в доме побывал ткач, а если нет, тогда надо самим спешно соткать полотно и окрасить его в черный цвет. Мы давненько не звали к себе ткача, и полотна у нас оставалось совсем ничего. Мама велела Гедеону съездить за старым ткачом, который жил в Лаллингфорде, возле гор, и ходил по домам работать поденно или понедельно. Гедеон оседлал Бендиго, отцовского коня, и взял отцовский хлыст, загадочно ухмыльнувшись. Он отправился в путь, а мы с мамой принялись печь. Накормить предстояло не только ткача, но и всех женщин, которых мы собирались созвать на подмогу, чтобы сшить все необходимое для похорон. Работают соседки задаром, таков обычай, но хозяевам полагается их кормить.

Вечером нам было одиноко без Гедеона. Он должен был заночевать в Лаллингфорде, но, по счастью, задержался там не надолго и на следующий день явился пораньше: сквозь жужжание прялки я услыхала стук копыт по булыжнику во дворе. Мы трудились не покладая рук, чтобы спрясть побольше к приезду старика. Он прибыл вслед за Гедеоном на большой, белой и ужасно костлявой лошади, и я вспомнила про всадника на белом коне из Библии [10]. Ох и старый же был этот ткач из Лаллингфорда! Ковылял вокруг станка вприскочку, точно сорока, а сам то и дело поглядывал на челнок – ну чисто сорока, которая глаз не спускает с блестящей вещицы. Еду я носила ему на чердак, где он работал, – ткач не желал зря терять время и спускаться к столу. Хорошо, что яблок на чердаке уже не осталось, и старик мог ковылять без помех.