Когда она взялась за стену, чтобы не упасть, вспомнила о баночке с аспирином в кухонном шкафу над телефоном. Она разжует несколько таблеток после того, как позвонит в 911 - иногда аспирин может предотвратить начинающийся сердечный приступ.

Хильда отпустила дверной косяк, потянувшись к телефону, но еще более острая боль в центре груди парализовала ее и бросила на керамическую плитку. Голова ударилась о переднюю панель посудомоечной машины. Нос с глухим стуком расплющился об пол, а одна рука неестественно вывернулась за спину.

Лежа там, кататонической массой, скованной одной непрерывной мучительной вспышкой чистой агонии, Хильда чувствовала, как ее сознание отключается. Крошечные звездочки пульсировали в поглощающей тьме за ее глазами. Нет! - беззвучно закричала она внутри себя. - Не дай мне умереть вот так! Пожалуйста, Господи, сделай меня калекой, заставь страдать в вечном проклятии, но не дай мне умереть, пока на обеденном столе лежит эта посылка.

* * *

В среду, когда Брэдли с семьей подъехал к дому, он увидел на подъездной дорожке несколько выпусков "Дэйли Кроникл" за несколько дней. Он испугался самого худшего. Голос дрожал от волнения, когда он открыл дверь машины:

- У меня нехорошее предчувствие - что-то не так. Ты с Пенни подождите здесь, пока я проверю.

Брэдли подошел к входной двери и позвонил. Никто не ответил. Получив тот же результат несколько раз на автоответчике, он нашел запасной ключ под цветочным горшком, отпер дверь и вошел.

Он сразу же уловил в закрытом помещении сладкий, ошеломляющий запах смерти. Кто-то однажды описал его как запах протухшего мяса, смешанный с дешевыми духами. Сделав всего несколько шагов, он увидел мать на кухонном полу. Ее лицо приобрело фиолетовый оттенок, а вокруг головы застыла небольшая лужица высохшей крови. Он предположил, что она ударилась головой о керамическую плитку.

Мадлен толкнула входную дверь и позвала:

- Брэдли, с ней все в порядке?

- Нет, дорогая, - сказал он, начиная рыдать. - Мама ушла на небеса.

* * *

Пять дней спустя Брэдли, Мадлен и Пенни вернулись в дом после похорон и небольшого поминального обеда для тех, кто приехал из пенсионного поселка в Нью-Джерси. Они планировали вернуться в Парамус на следующее утро.

Брэдли связался с риелтором, чтобы продать дом матери как можно быстрее. Они вернутся позже, чтобы разобрать личные вещи матери и решить, что оставить. Остальное выбросят или отдадут в "Goodwill"^[5]. Мадлен хотела оставить себе несколько украшений, и им обоим всегда нравилась большая картина, висевшая над диваном в гостиной.

Пенни очень понравилась та красивая кукла и розовое платье, которые они нашли в подарочной сумке на обеденном столе, но родители заставили ее подождать с открытием упакованного подарка, лежавшего рядом. Они подумали, что это, должно быть, очень особенный подарок - раз бабушка так красиво упаковала его в розово-фиолетовые ленточки с большим красным бантом.

Мадлен взвесила подарок на руке и потрясла его.

- Господи, Брэдли, что бы это могло быть? Он такой тяжелый для своего размера.

- Понятия не имею, - ответил Брэдли. - Но что бы это ни было, уверен, оно будет иметь особое значение для Пенни, ведь это последний подарок, который приготовила ей бабушка.

Пенни в раздражении смотрела на мать, пока Мадлен снимала красный бант и разрезала ленточки ножницами.

- Мамочка! Дай я открою! - захныкала Пенни, подпрыгивая от нетерпения.

Игра в наперстки

Герман надел тяжелое шерстяное пальто и перчатки и приготовился к своей обычной послеобеденной прогулке. Заперев за собой дверь, он с трудом спустился на три лестничных пролета и вышел на тротуар, ведущий к парку Синклер.

Ковыляя мимо красно-кирпичной развалины, которая была его домом последние двадцать лет, он поднял взгляд к маленькому окну своей квартиры-студии и подумал, сколько еще пройдет, прежде чем шар для сноса доберется до нее. Реликвия времен Первой мировой напротив была снесена под фундамент для кондоминиумов всего месяц назад. Он думал о всех тех маленьких людях, которых выселят - очень старых и совсем юных, - у многих из них нет другого места. Герман покачал головой и решил, что его, скорее всего, уже не будет, чтобы это увидеть.

Пока он спешил дальше, Герман думал о своей одинокой жизни и о пустой женщине, спавшей с ним рядом тридцать лет, которая так и не научилась понимать его. Серые веревки для белья за домом Шервуда пересекались с голыми деревьями, где когда-то давно рухнула замертво его жена. День был точь-в-точь как сегодня - холодный, пасмурный, с тучами, предвещавшими снег.

Он вспомнил кладбище и тех немногих друзей, которые нашли время отдать последние почести. Ему было горько думать, что большинство из присутствовавших не придут на его собственные похороны - потому что они уже сами в основном "толкают маргаритки вверх" (то есть гниют в земле). Самое трудное в старости - наблюдать, как твои так называемые близкие исчезают один за другим, пока годы тихо проносятся мимо.

Северный ветер начал шевелить деревья, когда он наконец добрался до парка. Герман посмотрел на часы и печально покачал головой. Прогулка заняла на три минуты больше, чем вчера. Сердце дрогнуло, и он замер, не двигаясь. Тревожное ощущение прошло, и Герман пошел дальше.

Его любимую скамейку занял пропойца, укрывшийся газетами. Он прошел мимо опустившегося бродяги без особого интереса и тем более сострадания и направился ко второй лучшей скамейке у птичьей купальни. Герман скривился от боли, усаживаясь для своего любимого занятия - наблюдения за парадом прохожих.

Прошло десять минут. Тротуары были пусты.

Прошло двадцать минут. Пропойца поднялся, газеты разлетелись по земле вокруг скамейки. Он потянулся со стоном и заковылял прочь в сторону столовой Армии спасения.

Прошло еще тридцать минут. Старик все поглядывал на часы, словно ждал опаздывающий поезд. На тротуар упало несколько снежинок, но людей не было.

Температура падала, солнце начало клониться к горизонту. От холода у него немели ноги, но Герман был полон решимости не сдаваться. Он упрямо продолжал свое бдение.

Через полчаса его страдание переросло в ярость. Герман поднялся и проклял безмолвные дорожки, что ждали его в снегу.

Еще один драгоценный день прошел безрезультатно. Слезы покатились по его щекам из усталых, одиноких глаз, пока он стоял в пустом амфитеатре парка. Герман посмотрел во все стороны - но в тот день в парке никого не было.

- Зима, - проворчал старик, - худшее из всех Божьих творений.

Боль пульсировала в каждом воспаленном суставе, когда он зашаркал в холодную ночь по направлению к своей квартире. Ветер свистел в ушах и вонзался в каждую пору, как ледяной скальпель.

- О, если бы снова стать молодым, - сокрушался Герман, - обновиться еще раз, получить из раздачи другую карту тела и разума. Тогда было бы не то, что сейчас.

Его неудачи проходили перед глазами, словно тысяча клоунов с кривляющимися, нелепыми рожами. Он затыкал уши, но не мог заглушить смех, который преследовал каждый его час бодрствования.

Вдалеке впереди Герман увидел церковь, в которой молился Богу сорок лет. Она наполнила небо лучами света, поднимавшимися в облака, словно золотая лестница в рай. Старик стоял там, на ветру и снегу, и в его мысли вплыли слова двадцать третьего псалма.

Господь - Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Но он нуждался всю жизнь и так ничего и не получил.

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Ложь! Покоя, безмятежности, защищенности - этих чувств он никогда не знал.

Он подкрепляет душу мою. Неправда! Его душа умерла вместе с его молодостью и похоронена в безымянной могиле вместе со всеми его разбитыми мечтами.