Луи Армстронг, который пережил Беше на двенадцать лет, продлил эту логику вплоть до эпохи рок-н-ролла:

Здесь нет правоты или неправоты. Всякая музыка черпает из более ранних источников, всякая музыка эволюционирует, и все жанровые деления произвольны — не потому, что они не покоятся на реальных различиях, но оттого, что в подобных процессах всегда есть континуальность и разрыв. Музыка подобна речи: формы общения между людьми варьируют от района к району, от года к году, от региона к региону, и решения о том, как разделить все эти типы речи на разные языки, чаще мотивированы политическими и историческими причинами ретроспективного характера, нежели лингвистикой. Тот факт, что голландский и фламандский обычно классифицируются как два разных языка, в то время как разнообразные варианты арабской речи в Египте считаются диалектами, не имеет никакого смысла с точки зрения лингвистики, однако отражает историческую реальность, в которой голландцы и фламандцы предпочитали подчеркивать свои различия, в то время как марокканцы и египтяне, напротив, делали акцент на своем панарабском единстве. Точно так же с точки зрения музыковедения нет ни одной причины, по которой Скотт Джоплин и Фэтс Уоллер должны быть помещены в разные категории — рэгтайма и джаза — при том, что Уоллер и Чик Кориа [131] считаются джазовыми музыкантами. Причина, по которой большинство историков согласны, что рэгтайм был вытеснен джазом в конце 1910-х гг., в то время как джаз прожил, эволюционируя, до XXI века, состоит в том, что в первом случае консенсус критиков состоял в том, чтобы обозначить разрыв, в то время как во втором те же критики захотели сделать упор на континуальности [132].

Музыковеды часто отличают рэгтайм от джаза на основании того, что первый покоится на двудольном метре, а второй на четырехдольном, и это отличное объяснение. Действительно, в танцевальных ритмах конца 1910-х гг. намечается заметный и отчетливый сдвиг, который стал особенно очевиден в 1930-е гг., и это может служить логичной границей между стилями. Но для Беше, который удобно чувствовал себя в обеих метрических сетках, продолжал играть в момент смены ритмической парадигмы и оставался активным еще долго после этого, более резонным представлялось считать, что оба типа ритма являются составляющими одного стиля.

Беше обвинял в смене номенклатуры белых северян, и есть масса свидетельств, подкрепляющих его позицию. Большинство ранних групп, к которым применялось слово jazz (или jass), состояло из белых музыкантов, и хотя можно с полным правом утверждать, что «джазовая горячка» (jazz craze) [133] была всего лишь историческим моментом, когда белые открыли для себя музыку, которую черные люди играли уже как минимум десятилетие, это никак не повлияет на тот факт, что слово «джаз» институализовалось именно в рамках «горячки белых». В этом смысле оно подобно слову «рок-н-ролл», то есть новому имени, которое маркировало ситуацию, когда белые танцоры освоили существующие черные стили, а не открыли какую-то новую музыку.

Расовый вопрос — очень чувствительная тема, особенно для белых людей, и более всего — в рамках истории американской поп-сцены. Довольно легко сформулировать теорию, согласно которой эволюция популярной музыки с 1890-х гг. всем обязана черным новаторам, в то время как слава и доход в этой сфере достались по большей части белым имитаторам и бизнесменам. Я сам часто развивал эту теорию и буду громогласно отстаивать ее и впредь перед любым оппонентом. Но, как и всякое упрощение, она — лишь часть истории, и более того, в своем нынешнем виде она сама — по большей части конструкт белых комментаторов. Подавляющее большинство людей, определивших границы стилей американской поп-музыки через книги и газетные статьи, через программы радиопередач, через магазины звукозаписи и дискографии, были белыми — какой бы вы ни были расы, они неизбежно повлияли на ваше представление о том, что такое поп-музыка. Этот факт является частью постыдного наследия американского расизма, но это факт. Более того, реакция белой публики и критики также повлияла на саму музыку. У. К. Хэнди [134], «отец блюза», рассказывая в 1920-е гг., как он выработал свой характерный стиль, вспоминал: «Меня всегда восхищали безыскусная форма выражения, те или иные песни и идиомы моего народа, но когда я услышал в небольшом мисиссипском городке группу из трех человек без какого-либо музыкального образования, которые играли странную мелодию, не имевшую конца, и увидел белых танцоров, пляшущих под нее, я разглядел здесь не только эстетическую ценность, но и коммерческие возможности» [135]. Таким образом, деловой инстинкт Хэнди подсказал ему идею популярного стиля, который, будучи основанным на черном фольклоре, сумел бы, тем не менее, преодолеть расовые границы. Когда его блюзовые хиты покорили всю страну, он прикладывал все возможные усилия для того, чтобы их исполняли и записывали не только черные, но и белые артисты, и одним из признаков его успеха был тот факт, что белые танцоры и слушатели полагали блюз новым, а не расовым стилем.

Рок-история ныне рутинно подается в виде нарратива о том, как белые музыканты создали музыку на черной основе, однако в течение последних семидесяти лет человек, рассказавший историю рэгтайма и джаза подобным образом, был бы предан анафеме. Поэтому имеет смысл вспомнить, что было время, когда такая форма повествования являлась не просто возможной, но и совершенно естественной. Не только оттого, что это более адекватный способ рассказать данную историю, но потому, что, принимая во внимание контекст, в котором рэгтайм и джаз на пике своей популярности рассматривались как по большей части белые стили, мы обретем не только более объемную картину эры рэгтайма и джаза, но и кое-какую перспективу, связанную с историей рока.

Время исключительной популярности рэгтайма в Америке можно разделить на два характерных периода. Первый начинается в 1900-е гг., когда композиции вроде At a Georgia Camp Meeting Керри Миллса и Maple Leaf Rag Скотта Джоплина покорили всю страну. Музыка того периода теперь часто называется «классическим рэгтаймом» — это понятие впервые было использовано издателем Джоплина Джоном Старком и обрело теоретический вес после выхода в 1950 г. книги Хэрриет Дженис и Руди Блеша They All Played Ragtime. Блеш и Дженис возродили интерес к рэгтайму, достигший своего апогея в 1970-е гг., когда пьесы Джоплина были использованы в саундтреке к фильму «Афера». Отделив черного, обладавшего академическими амбициями Джоплина (процитированного 131 раз) от белого, ориентированного на поп-музыку Миллса (удостоенного всего двух цитат), они во многом сформировали современное представление о рэгтайме, который стал восприниматься как хоть и синкопированный и легко запоминающийся, но вполне рафинированный фортепианный стиль.

Maple Leaf Rag и At a Georgia Camp Meeting обладают сходной многочастной структурой, общей для всех классических рэгтаймов, что отличает их от более простых песенок в форме рэгтайма, популяризированных артистами минстрел-шоу и «черномазыми» певцами, а позже и людьми типа Ирвинга Берлина. Данная структура была явным образом выстроена по модели европейской концертной музыки, и именно по этой причине понятие «классический» так хорошо подходит этому стилю. В частности, Джоплин полагал себя классическим композитором, вдохновленным афроамериканскими ритмами, и одной из главных трагедий его жизни был тот факт, что элитные концертные площадки не готовы были принять его в этом качестве.