***

Добравшись до машины, он почти что запрыгнул в салон и погнал в город.

В голове всё перемешалось: умерший Димка, его свежая могила, странный сторож, чёрный силуэт из его истории, Лера…

Если жизнь и дальше продолжит подкидывать такие совпадения-сюрпризы, ему точно придётся обращаться к психиатру. А этого музыканту более, чем не хотелось. Оно ведь как в шоу-бизнесе: стоит пациенту-знаменитости выйти из кабинета, как добрый доктор уже звонит журналисту и продаёт ему снимки и прочую «любопытную информацию».

Наутро газеты запестрят убогими: «Тальков посещает психиатра», «Популярному рок-музыканту мерещатся призраки».

Думая об этом, Игорь нервно рассмеялся и даже ударил по рулю кулаком.

Хватит ему разборок с коммунистами, которые истерят в его сторону разномастными словами. Хватит ему проклятой продажной власти, которой он ещё посвятит пару «ласковых песен». Если в прессу прольётся его посещение психиатра — карьере конец. И вся масса песен останется не спетой.

Этого Тальков допустить совершенно не мог.

Потому оставалось разбираться самому.

Музыкант поехал к музыкальному клубу «Синий глобус».

Припарковав машину, он вошёл в полутёмный зал, где за столиками сидели редкие посетители. Ему не хотелось ехать в пустую квартиру. Хотелось побыть среди людей. Просто посидеть и, быть может, пописать песни. Внутри бесновалась тревожная печаль и её можно было передать в строки.

Засев за дальний столик, Игорь заказал эскалоп с картошкой и апельсиновый сок.

Закурив, достал из кармана куртки ручку и блокнот. Принялся писать.

«Я мечтаю вернуться с войны,

На которой родился и рос.

На руинах нищей страны,

Под дождями из слёз…».

Первое четверостишие далось легко. Игорь сам удивился этому. Поставив троеточие, пробежался взглядом по написанному.

— А что думаете о Достоевском? Он для вас тоже «слишком мрачен»? — громкий голос привлёк внимание Талькова.

Подняв голову, он увидел группу людей, располагающихся за соседним столиком. Трое мужчин и дама.

Женщина была облачена в приталенное чёрное платье в пол. Её чернильные кудри спадали на плечи. Лица было не рассмотреть, поскольку она села спиной к певцу.

Напротив расположился бледный статный мужчина в коричневом старомодном костюме и атласной рубашке. Причёсан он был по пробору, русые волосы были слегка прилизаны. Крупный ровный нос, блестящие серо-зелёные глаза, тонкие губы и красивые длинные пальцы пианиста — этим и бросался в глаза незнакомец. Несмотря на симпатичные «исходные данные», было в нём нечто странное, слишком медлительное. Он долго усаживался за стол, как-то странно посматривая на женщину. Старомодный наряд смотрелся совершенно нелепо. Так и хотелось спросить: «Ты с кого это снял, с прадедушки?».

Двое других мужчин выглядели солидно: чёрные строгие костюмы и седые бороды. Они были похожи как братья, только один носил густую чёрную шевелюру, а второй был почти лысым.

— Западная литература увлечена ныне многосторонним исследованием «отчуждения», Достоевский же не только ставил эту проблему, а также шел в ее художественном анализе за пределы экономической сферы — к отдаленнейшим формам психологического и духовного отчуждения человека от человека. Он изобразил буржуазную «идею» в ее крайней, предельной, фантастически завершенной форме. Удивительно ли, что его произведения сохранили жгуче-живое значение для художников, изображающих гибнущее общество, в котором буржуазная «идея» в ее крайней, предельной, фантастически завершенной форме стала явью; Достоевский доводил реальное до степени неправдоподобного, в современном капитализме неправдоподобное сделалось реальным. — отозвался тот, что был одет в старомодное, — без философских рассуждений Достоевского литература российская была бы скудна.

Игорь невольно заслушался. Он любил рассуждать об истории и литературе. А этот человек, казалось, знал немало. И любил это же.

Незнакомец, черты лица которого вдруг показались Игорю отдалённо знакомыми, вдруг посмотрел прямо в глаза певцу.

Тот кашлянул и потушил сигарету в пепельнице.

— А вы согласны со мной? — едва заметно улыбнувшись, спросил «старомодный».

— В целом, да. Согласен, — снова глядя на свой начатый стих, мимоходом ответил Тальков.

— Лаконичность — это хорошо. И стихи у вас хорошие.

Игорь посмотрел на мужчину исподлобья. Тот криво ухмыльнулся, глаза его было словно пусты. Но что-то в них явственно плескалось… интерес?

«Где я его видел?» — напряжённо подумал Игорь, скользя взглядом по привлекательному лицу.

Спутники незнакомца общались с официанткой и не обращали на них никакого внимания.

— Только я не считаю Советский Союз столь бездарным, — добавил незнакомец.

— Не вы один. Многие любят «Совок». Что уж поделать, — нервно отозвался Тальков и дёрнул плечом, — может, когда-то придёт осознание.

— Осознание чего? Неправильности коммунистического строя? Ох, товарищ, всё к тому и идёт. Только гляньте, что в стране творится, — покачав головой, отозвался мужчина всё с той же улыбкой.

Тальков молча уткнулся в листок, делая заметки:

«И, поверженный в бою,

Я воскресну и спою…».

Но громкий голос снова прервал его работу:

— Расскажете подробнее, чем вам так не угодили «Совки»?

Тальков медленно поднял голову. Взгляды встретились.

И что-то внутри подсказало Игорю, что стоит согласиться.

Ему будет интересно.

— Разговаривать, сидя за разными столами, конечно, оригинально, но я предпочту выйти на улицу и там поговорить, — дёрнул бровью, сухо ответил Тальков.

Ради того, чтобы не ехать в пустой дом, приходится завязывать странные знакомства. Приехали.

— О, конечно. Погоды нынче стоят отменные, — все ещё странно улыбаясь, незнакомец медленно отодвинулся от стола и с трудом поднялся.

Простившись с каждым спутником, он медленно, по-старчески пошёл в сторону двери, не выпрямляя спину.

Игорь спрятал стих в карман, внимательно наблюдая за новым знакомым.

Уже доходя до выхода, тот словно «разошёлся» и передвигался нормальной походкой. У двери задержался и взял брошюрку. Поднеся к лицу, какое-то время читал, а затем вышел на улицу.

Ошарашенный Тальков поднялся и последовал за странным типом, забыв на столе ручку.

========== Часть 24 ==========

На улице уже стоял полумрак.

Медовое тепло сменилось острой прохладой. Тальков поёжился и вставил в рот сигарету. С прищуром он наблюдал за своим новым знакомым.

Тот свернул пополам брошюру и развернулся к музыканту.

Под пристальным льдистым взглядом Игорю стало не по себе. Он поспешил достать из кармана зажигалку. Та заработала лишь с третьего раза. Руки почему-то слегка дрожали.

— И часто вы так мимоходом знакомитесь с людьми? — спросил незнакомец, склонив голову набок.

— Нечасто. Сейчас период такой, — убирая зажигалку и сжимая зубами сигарету, процедил певец, — вы о «Совке» поговорить хотели?

— Ну, не каждый день встречаю знаменитого поэта, композитора и исполнителя. Вы известны как ярый антисоветчик. Мой интерес понятен, — развернувшись, «старомодный» медленно пошёл по улице.

Теперь он двигался как обычный здоровый человек своих лет, а не старик в теле «свежего» мужчины.

— Кстати, меня зовут Николай.

Игорь медленно двинулся следом, жадно затягиваясь. Курение успокаивало. Талькову казалось, что внутри разливалось серебристое тёплое море, обволакивающее лёгкие.

— Всё моё отношение к «Совку» читается в моих песнях.

— Выходит, вы презираете Союз только из-за его атеистского начала? — кашлянув, спросил Николай.

— Вы зрите в корень. История Россия велика и уходит своими корнями в православие в лучшем своём исполнении.

— О, значит, вы верите в Бога? Следовательно, в дьявола тоже? — «старомодный» остановился возле киоска и как бы между делом положил купюру в окошко, — два «Буратино».

— Верю, пожалуй. Раз есть добро, то есть и зло, — пожав плечами, Тальков приник к холодной стене киоска плечом и выпустил дым в сторону, — вы не сектант, случайно?