Я молча кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось. Да и вряд ли Михаилу Сергеевичу так уж требовалось моё устное подтверждение. Он и на кивок-то мой внимания не обратил. Ткнул инъектором в мою шею и принялся вешать какие-то датчики на лоб. Один из лаборантов грубо вставил в мою вену катетер, даже не озаботившись предупредить. Да и вообще, складывалось ощущение, что они работают не с живым человеком, а с манекеном.

— Ну, приступим. — Михаил Сергеевич азартно потёр ладони, и, пожалуй, это была первая настоящая эмоция.

На мне закрепили последний датчик, кто-то из лаборантов доложил о том, что все показатели в пределах нормы, а затем звуки отрезало. Кто-то подошёл и просто опустил крышку капсулы, даже не удостоив меня взглядом.

Я лежал в тишине, слыша только собственное дыхание и глухое бормотание голосов за пределами капсулы. Через какое-то время к этим звукам подключился тихий гул вентиляторов, и дышать стало немного легче. Ложе под спиной зашевелилось, подстраиваясь под фигуру. Что-то зажужжало и ремни натянулись, жёстко фиксируя моё тело. Я не то что пошевелиться, дышать мог с трудом. Не знаю почему, но мне вдруг стало страшно. По-настоящему страшно. Сердце заколотилось, будто собиралось пробить рёбра и выскочить из груди.

Вначале я почувствовал укол. Где-то в районе основания черепа. Было больно, но терпимо. Я стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, но это было лишь началом. Иглы одна за другой начали впиваться в моё тело: в руки, ноги, позвоночник. Пробив кожу и мышцы, они не остановились, проникая всё глубже, в костную ткань. Я скорее почувствовал, чем услышал лёгкое жужжание. Боль нарастала по экспоненте. Я уже не сдерживал стон, просто не мог. А затем что-то ледяное проникло внутрь. Страх новой волной ворвался в душу, но даже он не смог заглушить ту боль, что пронзила моё тело. Я больше не стонал. Я взревел и попытался вырваться из этого долбаного стеклянного гроба. Мир перед глазами раскрасило разноцветными пятнами, в горле что-то порвалось, а ледяная субстанция всё так же продолжала вливаться в меня, заполняя кости, позвоночник и череп.

Уже на грани потери сознания я увидел перед собой лицо Исаева, который смотрел на меня сквозь прозрачную крышку. И снова ничего, кроме любопытства, я в нём не заметил. Им всем было глубоко наплевать, выживем мы или сдохнем в ходе эксперимента. Ну разве что это вызвало бы у полковника лёгкое разочарование из-за потери перспективного кадра.

А затем навалилась тьма.

Сознание возвращалось урывками. Я то всплывал на поверхность, слыша гомон голосов, то снова проваливался в небытие. Но всё время, без разницы, в каком состоянии я находился, чувствовал, как внутри меня копошились наниты. От этого всё зудело, хотелось расчесать себя в кровь, но даже так я бы вряд ли до них добрался. Ведь эти крохи прятались у меня в костях.

Не знаю, сколько я так пролежал, время просто перестало существовать. Мне казалось, что миновал максимум день, но в реальности мог пройти целый месяц. Однажды, когда сознание в очередной раз вынырнуло на поверхность, я услышал разговор:

— Что-то не так, Михал Сергеич, — произнёс чей-то голос. — Его температура постоянно растёт.

— Колите ещё иммунодепрессанты.

— Колем, не помогают. Такое чувство, что организм просто не желает принимать наноструктуры. Мы сбиваем жар, но тело сопротивляется. Ещё немного, и он закипит.

— Антикоагулянт пробовали?

— Да, как и кроворазжижающее. В нем уже лекарств больше, чем нанитов.

— Ничего, он крепкий, выдержит, — донёсся насмешливый голос Исаева. — Сколько он уже в таком состоянии?

— Восьмой день пошёл, — виноватым голосом отчитался Михаил Сергеевич.

— Значит так, Кулибин хре́нов. — Голос полковника вмиг сделался ледяным. — Вытащите его. Делайте что хотите, но он нужен мне на ногах. Что с остальными?

— Всё штатно, без побочных эффектов. Литвинова выписали вчера, Пересветову с Замотаевым — за день до этого. Они уже на занятиях.

— Ясно. Работай Миша, работай. Мне нужен этот пацан.

— Мы делаем всё, что можем.

— Значит, сделай невозможное. Если он умрёт, я похороню вас в одной могиле. Понял⁈

— Д-да, тащ полковник.

Прозвучали чьи-то шаги, раздался шелест переборки. Несколько секунд стояла тишина, а затем послышался язвительный шёпот:

— Сделай невозможное. Тьфу… Я вам что, волшебник⁈ Солдафон…

Я почувствовал, как в руку впилась игла, и мир снова погрузился во тьму. Но где-то на грани чувств я продолжал ощущать едва заметное копошение. Кажется, оно немного поутихло.

Однако было приятно слышать, что полковнику я не безразличен. Нет, понятно, что в его понимании я всего лишь актив, но всё-таки ценный. А значит, учёные будут бороться за мою жизнь до конца, потому как от неё зависит их собственная.

И вдруг что-то мелькнуло перед глазами. И это было так странно. Ведь я находился в отключке… Стоп. Какая отключка, если я могу думать? Так не бывает. Выходит, я всё ещё в сознании. Но тогда почему я ничего не вижу и не слышу? И что это такое постоянно мелькает?

Я попытался присмотреться и вдруг отчётливо увидел программный код. Все эти знаки, чёрточки, какие-то команды — натуральная китайская грамота. Хотя, некоторые слова всё же понятны. Например, вот это: «phase_1.start()». Стоило лишь ненадолго задержать на ней взгляд, как надпись вздрогнула и строчка продолжилась другим рядом слов и символов: «— target: spinal cord. Swarm count: 5000. Immuno_suppression: active».

И вдруг тело пронзила такая боль, что та, которую я испытывал при введении нанитов, сейчас казалась детским лепетом. Взгляд упёрся в крутящуюся палочку, возле которой бежали цифры со знаком процента. И чем выше становился этот процент, тем ярче была боль. В один момент я уже начал молить высшие силы о смерти. Но так и не понял: это они меня услышали, или снова что-то пошло не так.

Всё схлынуло так же резко, как и началось. Но появился другой эффект. Теперь я полностью потерял чувствительность. Казалось, будто моё тело аннигилировалось, то есть перестало существовать. Это сложно объяснить. Я всё ещё осознавал себя, понимал, что лежу, но ничего не чувствовал. Словно лишился рук, ног и даже головы вместе с туловищем. Осталось лишь невесомое сознание — и всё. Впрочем, нет, не всё. После всех тех страданий, что я перенёс, это было сродни блаженству.

Я парил в пустоте, лишённый тела, но сохранивший разум. Ни боли, ни ощущений, только чистое, незамутнённое сознание и строки кода, мерцающие перед внутренним взором. «phase_1.start()», «target: spinal cord», «Swarm count: 5000000».

Они висели в темноте, а я, не зная, чем себя занять, просто рассматривал их, пытаясь понять, что это значит.

Цифры бежали, сменяя друг друга. «active_units: 1 700 000», «inactive_units: 3 300 000». Что? Миллион семьсот тысяч работающих нанитов из пяти миллионов введённых. А остальные что, мёртвый груз⁈ Я не понимал, что с этим делать, но какая-то часть меня, та, что привыкла выжимать из себя максимум на тренировках, отказывалась мириться с таким раскладом. Это что же получается, я терпел всю эту боль, едва не умер впоследствии, чтобы что? Таскать в своём теле почти семьдесят процентов дохлых нанитов?

Я уставился на строку с неактивными юнитами. Просто смотрел и мысленно повторял одно и то же: «Работайте. Давайте. Включайтесь, мать вашу, мелкие твари!». Никакой магии, никаких заклинаний. Простое упрямство. То самое, с которым я когда-то, ещё в интернате, заставлял себя сделать ещё один подход, когда мышцы уже отказывали.

Цифра «inactive_units» дрогнула. 3 300 000… 3 100 000… 2 900 000.

«active_units» поползла вверх: 1 700 000… 1 900 000… 2 100 000.

А вместе с их пробуждением возвращалось тело.

Сперва вернулась тяжесть. Я снова почувствовал, что лежу, но теперь не на облаке, где-то в пустоте, а на твёрдой поверхности, возможно, в медкапсуле. Затем вернулось тепло. Оно разливалось откуда-то изнутри, но теперь это был не обжигающий жар лихорадки, а ровное, спокойное тепло работающего организма. Следом пришёл и холод. Капсула по-прежнему охлаждала моё тело, и теперь я мог его ощущать.