Он смотрел на меня.

И это был тот самый взгляд. Взгляд из сада. Взгляд с бала. Прожигающий, тяжелый, полный темной, пугающей одержимости. Он не слушал, что я говорю. Он смотрел на то, как я это говорю. На огонь в моих глазах. На ядовитую улыбку на моих губах. На то, как дрожит мое тело от ярости и азарта.

И я поняла, что снова попала в точку. Я снова нажала на ту самую, больную кнопку. Моя ревность, пусть и фальшивая, моя ярость, моя ненависть к его пассии — все это было для него подтверждением. Подтверждением его власти надо мной. Его значимости.

Он смотрел на меня, а не на нее.

В этот момент я была центром его вселенной. Не ангельская Лиана с ее притворной нежностью, а я. Его сумасшедшая, ненавидящая его жена.

Эта мысль была одновременно и пугающей, и пьянящей. Я нашла его слабость. Его главная слабость — это я сама.

— Думаю, я вам помешала, — произнесла я, делая шаг назад. — Продолжайте свой трогательный диалог. Не буду отвлекать. Уверена, у вас еще много тем для обсуждения. Например, будущее королевства. И то, как быстро можно избавиться от надоевшей жены.

Я бросила на них последний презрительный взгляд, резко развернулась и пошла прочь из библиотеки, чувствуя на своей спине его тяжелый, немигающий взгляд.

Я победила в этой схватке. Но я с ужасом понимала, что проигрываю войну. Потому что каждая такая «победа» привязывала меня к нему еще сильнее, затягивая узел на моей шее.

Глава 9

Сцена в библиотеке оставила после себя горькое послевкусие, похожее на привкус пепла во рту. Я победила в той маленькой стычке, унизила Лиану, в очередной раз вывела Эдвина из его ледяного равновесия. Но эта победа не принесла ни радости, ни удовлетворения. Она принесла лишь гнетущее осознание того, что я завязла. Завязла в этой грязной, липкой паутине чужих эмоций, в болоте его извращенной одержимости. Каждая моя провокация, каждый дерзкий выпад не рвал цепи, а лишь затягивал их туже. Он не ненавидел меня больше. Он… хотел меня больше. И это было в тысячу раз страшнее.

Мне нужен был воздух. Отчаянно, как утопающему. Воздух, не пропитанный запахом пыльных книг, дворцовых интриг и его ледяного, собственнического взгляда. Мне нужно было почувствовать себя живой. Не королевой Ки-рией, не злодейкой из романа, а Кариной. Той Кариной, которая когда-то умела радоваться простым вещам: ветру в лицо, скорости, усталости в мышцах после хорошей тренировки.

И я вспомнила. В прошлой, такой далекой и почти нереальной жизни, у меня была одна страсть. Лошади. Я не была профессиональной спортсменкой, нет. Но с пятнадцати лет я все свободное время проводила на конюшне на окраине города. Я чистила денники за право лишний час посидеть в седле. Я знала запах сена и конского пота лучше, чем аромат французских духов. Я знала, как найти подход к самому норовистому жеребцу, как заслужить его доверие, как стать с ним одним целым. Это было мое место силы. Моя свобода.

И здесь, в этом зеленом аду, у меня тоже были конюшни. Королевские. Огромные, знаменитые на весь континент. И в воспоминаниях несчастной Кирии они были местом страха. Эдвин был великолепным наездником, и одной из его жестоких забав было заставлять свою неумелую, боящуюся лошадей жену сопровождать его на охоте, где он наслаждался ее ужасом и унижением.

Но я была не Кирия.

Эта мысль, простая и ясная, стала моим спасательным кругом. Я не просто пойду на конюшню. Я покажу им. Я покажу всем этим надменным аристократам, этому жестокому тирану, и, в первую очередь, самой себе, что я не слабая, дрожащая жертва.

Решение было принято. Утром, отказавшись от завтрака, я велела ошарашенной Лине принести мне костюм для верховой езды. Разумеется, гардероб Кирии не предполагал ничего подобного. Пришлось импровизировать. Мы нашли какие-то плотные рейтузы, которые она надевала под зимние платья, и простую, но прочную мужскую рубашку из гардероба одного из пажей, которую пришлось ушивать прямо на мне. На ноги я натянула высокие кожаные сапоги. Это было далеко от элегантности, но было удобно. Практично. Я чувствовала себя воином, облачающимся в доспехи.

Мое появление на пороге королевских конюшен произвело эффект разорвавшейся навозной бомбы. Главный конюший, суровый, усатый мужчина по имени Гюнтер, который служил еще отцу Эдвина, замер с недочищенным седлом в руках и уставился на меня так, словно я была привидением. Конюхи, чистившие стойла, застыли, как соляные столпы. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким фырканьем лошадей и запахом сена, кожи и теплого навоза. Этот запах ударил мне в ноздри, и я вдохнула его полной грудью. Запах дома. Запах свободы.

— Ваше величество? — наконец выдавил из себя Гюнтер, кланяясь так неловко, будто его тело забыло, как это делается. — Чем могу служить? Его величество не планировал сегодня выезжать.

— Его величество может планировать все, что ему угодно, — отрезала я, проходя внутрь. — Сегодня выезжаю я. Оседлайте мне лошадь.

Я шла вдоль длинного ряда денников. Конюшни были великолепны. Высокие потолки с дубовыми балками, широкие проходы, вымощенные камнем, идеальная чистота. В каждом деннике, на золотистой соломе, стояли породистые, холеные животные. Арабские скакуны, фризские тяжеловозы, ахалтекинцы с их неземным, металлическим блеском шерсти. Это было настоящее сокровище.

Гюнтер семенил за мной, явно не зная, что делать.

— Конечно, ваше величество. Я прикажу оседлать вам Белую Лилию. Она очень спокойная кобыла, как раз для дамской прогулки.

Я остановилась у денника, из которого на меня смотрела изящная белая кобылка с кроткими, влажными глазами. Она была прекрасна. И она была абсолютно не тем, что мне нужно.

— Нет, — сказала я. — Я не собираюсь на «дамскую прогулку». Мне нужна настоящая лошадь.

Я пошла дальше. Я проходила мимо денников, заглядывая в глаза их обитателям. Я видела в них силу, грацию, ум. Но я искала что-то другое. Я искала вызов. Я искала родственную душу — такую же неукротимую, загнанную в клетку, полную ярости и огня.

И я ее нашла.

В самом дальнем, угловом деннике, отделенном от остальных более толстыми решетками, стоял он. Вороной жеребец. Огромный, с рельефными, перекатывающимися под атласной кожей мышцами. Его грива была длинной, спутанной, как у дикого мустанга. И его глаза… они горели красными углями на фоне иссиня-черной шерсти. В них не было ни капли покорности. Только ярость. Чистая, первобытная ярость.

Когда я подошла, он забил копытом, и звук удара о каменный пол гулко разнесся по конюшне. Он оскалил зубы, прижал уши и издал низкий, угрожающий звук, от которого у конюхов за моей спиной по коже побежали мурашки.

— Кто это? — спросила я, не отрывая от него взгляда.

Гюнтер побледнел.

— Ваше величество, это… это Демон. Мы зовем его так. Его привезли в подарок королю из диких степей на юге. Но он… он неукротим. Он никому не позволяет приблизиться. Он покалечил троих лучших наездников. Даже его величество… — конюший осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

Даже его величество. Значит, Эдвин тоже не смог его подчинить. Идеально.

— Я поеду на нем, — сказала я тихо.

Наступила такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло. А потом Гюнтер рассмеялся. Нервным, лающим смехом.

— Ваше величество, это невозможно! Он убьет вас! Это не лошадь, это дьявол во плоти!

— Оседлайте его, — повторила я, и в моем голосе зазвенел лед.

— Но я не могу! Я не могу рисковать вашей жизнью! Король отрубит мне голову!

— Если ты немедленно не выполнишь мой приказ, голову тебе отрублю я, — прошипела я, поворачиваясь к нему. — Прямо здесь и сейчас. Ты главный конюший или трусливый щенок?

Мой взгляд, должно быть, был страшнее, чем взгляд Демона. Гюнтер сглотнул, отступил на шаг и, бросив на меня полный ужаса и отчаяния взгляд, махнул рукой своим помощникам.

— Вы слышали королеву.

То, что началось потом, было похоже на цирковое представление с элементами корриды. Четверо дюжих конюхов с опаской приблизились к деннику. Демон метался внутри, как ураган, лягался, пытался укусить. Они пытались накинуть на него уздечку, но он срывал ее. Крики людей, яростное ржание коня, стук копыт — все смешалось в один оглушительный гул.