Несмотря на его средний рост и худощавость (про таких горят: не в коня корм), он отличался и физической силой, и сильным характером. Дочь Нину с того дня не трогал, но и ласковым словом не жаловал. Обиделся. Не такого он будущего хотел для дочери, которая осталась после гибели Николая единственным ребенком. Николай-то, сразу после армии погиб, не успев семьей обзавестись. И вот теперь Нинка на сносях, глядишь, может внука родит.
***
К рождению внучки Кузьмич отнесся равнодушно.
Клавдия, повязав праздничный светлый платок, присела за стол напротив мужа. – Егор, ну так надо же записать дитё рожденное…
– Записывайте… я тут при чем? Сама нагуляла, сама пусть и записывает.
– Так фамилию надо… отчество… а этого, будь он неладен, и близко нет… да и не признал же сразу, еще когда Нина беременной была, а сейчас и подавно…
– Ну, говори, чего надо-то? – с раздражением спросил Кузьмич.
– Ну, так на нас – на Прохоровых придется записать… да и отчество надо… придется твое отчество взять…
– Стыдоба, – буркнул – Егор, – берите, раз забыла, что сначала замуж выходят, а потом детей рожают.
Девочка родилась крепенькой, здоровой и крикливой. Было по первости: не давала спать.
Склонялась над дочкой Нина, Клавдия ворковала над внучкой, успокаивая ее… и только Кузьмич равнодушно выходил из дома, найдя для этого причину.
– Егор, пригляди за дитем, а я к Марусе сбегаю за дрожжами.
– И чего я буду за ней глядеть? Понимаю что ли в этом…
– А то ты Нинку не нянчил… забыл что ли? Уж три месяца… подойди хоть. Нинка в больницу уехала, побудь тут…
– Ну и ты там с Маруськой языком не лязгай, а то не дождешься тебя.
Клавдия, обрадовавшись, что Егор остается с внучкой дома, быстро стала одеваться. – Я скоренько…
За окном уже появились первые осенние листья, но было тепло, как это обычно бывает в начале осени. Егор, глянул в окно и одобрительно хмыкнул, радуясь погоде, которая, как по заказу, для уборки огорода. Его мысли о хозяйстве прервал плач девочки.
Он вошел в комнату Нины, склонился над кроваткой, которую дочь купила в райцентре; даже имя Анна, которым назвали внучку, не могло отогреть его сердце. Анной звали покойную мать Егора, которая любила и баловала Нину до самых взрослых лет.
Девочка куксилась, потом уставилась на Егора, разглядывая его.
– Ну и чего надоть тебе, несмышленыш? – тихо спросил он.
Девочка вновь заплакала.
– Мокрая, поди, – он проверил. – Нет, сухая… а чего надо?
Взяв погремушку, тряхнул ее, отвлекая ребенка.
Но погремушка не помогла. Егор посмотрел в окно. – И где ее носит? – проворчал он. – Потом подошел к кроватке и осторожно взял девочку на руки. Впервые за три месяца после рождения взял на руки внучку.
С детьми, когда родились, с Колей и Ниной, водился и помогал Клавдии. А тут, как взъерепенился на дочь, что, будучи не замужем, родила, так вообще не касался, как там они с малышкой управляются. «Не мое это дело» – так считал.
И вот держит внучку на руках, а сам не знает, как ее успокоить. А она, эта кроха, вдруг перестала плакать, лежит себе, разглядывает деда.
Егор и сам притих, сел на диванчик, держит ребятёнка и, сам того не замечает, как умиляться начал. – Ишь, ты, глазастая, любопытная… притихла… хорошо у деда на руках… Расти давай, да не болей…и не плачь почем зря.
Клавдия так и застала мужа с ребенком на руках. Хотела взять Анечку из его рук, да он сам осторожно в кроватку положил.
И с того времени чаще стал к внучке подходить. А больше всего Клавдию, да и Нину, удивляло, что на руках у деда Анюта не плакала. Сразу затихала.
***
На крохотном пятачке у магазина, где любили «обменяться мнением» сельские сплетницы, услышал Егор однажды, как Людмила Сомова брякнула: «Ну, так ежели не в браке дите родила, так значит, внебрачный ребенок… вон как у Прохоровых… у них же, получается, внучка внебрачная…»
Егор сразу смекнул, про кого речь. Не стал делать вид, что не слышал, подошел вплотную к Людмиле, она даже отшатнулась, и тихо так сказал: – Сама ты… бракованная…
– А я чего? – испугалась Людмила грозного вида односельчанина. – Я ничего… это так, для примера, говорят так…
– Завяжи платок на свой роток, – буркнул недовольно Егор и пошел прочь.
Разговоры в селе утихли, никто уже не обращал внимания на Нину, которая «в подоле принесла», а Егор все больше привязывался к внучке.
В два годика она цеплялась за его руку, когда он присаживался, и вскарабкивалась к нему на колени. Но больше всего трогало Егора ее лепетание: «дедя», – обращалась она к нему, трогая ручонками его морщинистое лицо. – Ишь ты, егоза… а ну, шурш спать! – С улыбкой говорил Егор.
Нина к тому времени уехала в райцентр, там с работой проще. А потом вернулась с женихом. Василий был на пять лет старше Нины, разведенный, но к тому времени еще бездетный.
– Расписаться мы решили, – обрадовала она родителей.
– Ну, так расписывайтесь, – сдержанно одобрил Егор. Клавдия смахнула слезу. – Правильно, доча, мы не хуже других.
Поселились молодые в старом домике покойной матери Егора Кузьмича, и пока обустраивались, Аня по-прежнему жила у дедушки с бабушкой.
Забеременев, Нина забрала дочь. Но при каждом удобном случае внучка бывала у Прохоровых. Да и сама она тянулась к ним. Василий, мужчина степенный, спокойный, но особой любви к чужому ребенку не испытывал. И наконец, дождался первенца – родился сын.
В первый класс Анюта пошла от Прохоровых.
– Папа, в школу надо ребенку, и у нее, как-никак, родители есть, мать я ей… так что забираю Анюту.
– Куды ты ее забираешь? От вас до школы через все село топать. Кто водить девчонку будет? Васька днями на работе, ты с мальцом водишься… нет, пущай у нас остается пока, тут до школы – вмиг добежать. – Егор Кузьмич, положив локоть на спинку стула, словно опору нашел, уверенно сказал: – Пусть дитё тут живет… так и вам сподручнее будет.
– И правда, доча, вам так легче будет, – согласилась Клавдия.
Нина особо и не настаивала, к тому же в любое время могла к родителям прийти, дочку увидеть, да и Анюта прибежать всякий раз может. Но самым убедительным было то, что внучка Анечка привязалась к деду с бабой. А больше всех к деду.
Он и качели ей сделал. Особенные качели, раскрасив разной краской. Даже ребятишки с соседней улицы приходили посмотреть и покачаться. И уроки он тоже с ней делал. И еще до школы научил читать и выводить первые буквы.
– Деда, расскажи сказку, – просила Аня.
– Ох, и нашла рассказчика, – ворчал Егор. Но присаживался рядом, обняв внучку, словно хотел защитить от всех ветров и бед, и начинал рассказывать. Вот так, рядом с ним, она иногда засыпала. А если не засыпала, то говорил свое привычное без всякой злобы: «А ну, егоза, шурш, спать!
Так и осталась Аня в доме Прохоровых. Подрастали ее младшие братья – Сережка и Юрка, с которыми она водилась. И дед, так же с заботой относился к внукам, но к Ане – как-то особенно. Нина даже злилась, что выделял старшую, родившуюся от бросившего ее Лисковского. А ведь мальчишки-то от законного мужа родились.
***
Когда Аня закончила школу и поступила в медучилище, объявился в районе Лисковский. Тогда уже Владимир Павлович Лисковский, заместитель начальника районного отдела внутренних дел.
Егор Кузьмич, постаревший, с поредевшими седыми волосами, в очках, шевеля губами, читал в местной газете о его назначении. Фамилию эту он слышал лишь однажды, а тут вновь обозначилась эта фамилия.
– Слышь, Клава, это не тот, случаем, Лисковский, что от нашей Нинки улизнул тогда?
Клава, по привычке поправив платок, присела напротив, сложив «замком» натруженные руки. – Тот самый, будь он неладен, – вчера Нина сказала мне.
– Ага, тебе сказала, я а, как всегда, в последнюю очередь узнаю.