— Тогда вам на команду рубля мало, — прикинул я, — держите пятёрку.

Пантелеич кобениться не стал, принял, слегка поклонившись:

— Премного благодарны, ваше сиятельство! Иные распоряжения последуют?

Вот уже и «распоряжения»!

— Вы меня перед прибытием толкните, вот и ладно будет.

— Понял, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться, всё устроим в лучшем виде!

Он исчез, прикрыв за собой дверь. Я не сомневался, что он немедленно и капитану доложит, и в контору секретарю сообщит, что молодому графу в башку взбрендило срочным порядком в Железногорск лететь. Это пусть. Порядок есть порядок. Я был благодарен Пантелеичу уже за то, что он избавил меня от процедуры унизительных звонков домой с испрошением разрешения на поездку.

Корпус дирижабля дрогнул. Всё. Отправляемся.

Внимание! этот цикл является продолжением цикла «КОМ: казачий особый механизированный». Но при желании, его можно читать и независимо.

Цикл «КОМ» (11 томов предыстории) можно читать тут: https://author.today/work/series/36891

02. СТАРОЕ УБЕЖИЩЕ

НА НОЧЬ ГЛЯДЯ

Иркутск-Железногорск, тяжёлый грузовой дирижабль «Шмель»

24 декабря 1947 года, вторая половина дня

Аркадий

На самом деле я, конечно, описал свои намерения дипломатически (для простоты понимания — соврал). Не хотел я спать, да и не смог бы сейчас, когда болезненные переживания всё ещё всверливались в мозг. Лежал, в потолок каморки таращился. Мысли угрюмые гонял.

Вот, к примеру. Когда ты маленький, всё кажется естественным. Не возникает вопросов: почему дедушка с бабушкой — обычные казаки, пусть и с личным дворянством, а сын их, папаня твой — внезапно цельный герцог. И, вроде как, нормально, что друзья папанины — сплошь аристократы, и с удовольствием приезжают они в вашу деревенскую усадьбу, запросто попариться, на рыбалку сходить, шашлыков во дворе пожарить, и с дедушкой-казаком за столом не гнушаются посидеть, байки воинские травя.

А потом в какой-то момент до тебя доходит, что папаня твой — не просто ветеран, а самый что ни на есть герой нескольких войн, заслуживший — именно заслуживший! — свой герцогский титул. Да ещё при этом — высший белый медведь, без преувеличений, самый здоровенный в Российской империи.

А уж огромный земельный надел, лично государем дарованный, да железный рудник, да сталелитейный завод, да ювелирный цех, да целый ангар шагоходов, да до кучи ещё и треть солидной воздушно-транспортной компании… это всё рядом с твоей собственной никчёмностью — так, отягчающие обстоятельства. Чтобы, так сказать, острее почувствовать, до чего ты бездарностью уродился. Как та пустышка, что младенцам иной раз вместо титьки суют — сколь её ни мусоль, молока не пойдёт.

…

И так я за восемь часов себя накрутил, что прямо из воздушного порта не в усадьбу железногорскую потащился, а мимо-мимо — за край посёлка, к высокой сопке, в которой три пещерки было. Детьми летом, бывало, частенько там играли. Пещерки были, словно выстроенные в ряд матрёшки — совсем маленькая, чуть побольше и самая большая, в которой при желании человек двадцать вокруг костра рассадить можно было. Мы и названия им придумали: Гимназия, Училище и Университет.

Зачем я сейчас упорно лез в гору по заснеженной тропе именно к этим пещерам — я и сам бы толком объяснить не мог. Когда-то мне было хорошо и беспечно там. Может быть, я надеялся, что старое место даст мне чувство утерянного покоя?.. Нет, не так. Чувство примирения с самим собой я хотел найти. А ещё точнее — вспомнить состояние, когда не надо было ни перед кем оправдываться. Ни перед кем, включая самого себя.

При этом я, конечно же, благополучно запамятовал о своей гадской мерзлявости. А мороз в Железногорске стоял куда крепче иркутского. Да дело в придачу шло к ночи. Солнце закатилось, исключив из уравнения скудный зимний подогрев. Термометра я с собой не имел, но с уверенностью мог утверждать, что он сейчас показывал бы минус сорок пять, а то и все минус пятьдесят.

К трети подъёма на сопку я замёрз совершенно как цуцик. Пришлось остановиться, запустить тепловое заклинание, иначе уж и пальцы гнуться не хотели.

Отогреться удалось не сразу. И каково же было искушение никуда уже не ходить, а сесть вот прям здесь да и просидеть до утра, магически подогреваясь. Однако в этот самый момент я почувствовал, что под ногами моими уже не снег, а чавкающая подталая кашица, которая, стоило хоть ненадолго приподнять ногу, мгновенно смерзалась в лёд. Решающим фактором стало, что сесть здесь было не на что — тропу обступала тайга: мощные сосны да лиственницы, плюс густой подлесок, плюс бурелом, да всё это завалено снегом по мои плечи. Спасибо, хоть саму тропу летом кто-то подчистил, не приходилось сейчас ноги ломать, оскальзываясь на невидимых под снегом стволах и ветках.

— Ладно уж, — проворчал я, подбадривая сам себя, — дойду до Училища, там костёр разведу.

Средняя пещерка была довольно низкой — я мог рукой потолок достать — и в меру глубокой. Задувать не так будет. Можно будет огню помочь, стену за спиной подогреть, станет совсем красота. Это я так себя настраивал на новый рывок.

И всё же первый шаг вперёд был — словно из натопленной бани в ледяную купель кинулся. Мороз бросился навёрстывать своё, забираясь в рукава, вгрызаясь со всех сторон в мою мрачную тушку.

— Врёшь… Не возьмё-ё-ёшь… — бормотал я, упорно карабкаясь по склону.

Но метров через пятьдесят снова остановился. Теперь я решил взять другую тактику — не вымораживать себя до онемения, но и сильно не распариваться. Чуть прошёл, остыл — чуть согрелся. Повторить подход! И так до конечной цели.

Худо-бедно дотащился я до пещерок, совсем уж темно стало. Зима долгими сумерками не балует. Зимний солнцеворот только прошёл, дни короткие.

У входа в среднее Училище высился приличный намёт, зато внутри до половины было почти чисто. Я перебрался внутрь, прикинул, что если попытаюсь расчищать всё это подручными средствами, то помру уставшим, и решил применить одно из успешно дающихся мне воздушных заклинаний. Ну — как успешно? Боевой воздушный кулак я сформировать бы не смог, а вот снег на пару метров в сторону сдвинуть — пожалуй.

Это и было исполнено. Теперь пещерка была чистой, а в нижней части её зева высился снежный вал почти мне по пояс, с небольшим проходом сбоку.

Усмехнулся, пробормотал невесело:

— А что, отлично выходит. Может, в дворники пойти?.. Ладно, не киснуть! Сейчас нодью* организую, нормально согреюсь, посижу, подумаю о жизни.

* Нодья — самый известный таёжный костёр для ночлега. Складывается из двух или трёх брёвен, подходит для ночёвки в лесу при минимальном укрытии даже в сильный мороз.

Направился в холодную черноту ночи искать сухостоину, попутно размышляя — а действительно, не сошёлся же свет клином на военно-магической службе, есть в жизни и другие способы себя приложить… мысль я додумать не успел. Рванувшийся из-под снега, у самых ног рябчик заставил меня шарахнуться в сторону. Да и сам далеко не улетел — обвис прямо в воздухе со свёрнутой и прокушенной шеей. На снег упали пурпурные в лунном свете капли крови. И хоть сам рябчик мгновенно был отброшен в сугроб, всё самое главное я распознать успел.

— Та-а-ак… Следим, значицца?

Пустота досадливо вздохнула и голосом Хотару* проворчала:

— Нет, ну надо так бездарно спалиться! Сволочь! Перед самым носом вылетел!

*Хотару — младшая из лис-кицунэ, принесших личную клятву выкупа и подчинения Илье Коршунову, отцу Аркадия, в ходе Японской кампании. Мать Хотару — Айко. Старшая сестра — Сэнго.

— А ну, покажись! — потребовал я, и насупившаяся лиса вышла из невидимости в своём обычном человеческом виде — белоснежное кимоно в нежно-голубых цветах, из-под подола которого виднелись кончики трёх белых хвостов. Висела она, понятное дело, чуть повыше тропинки, не задевая снега, чтоб следов не оставлять. А по части маскировки за́паха ли́сы всегда были мастерицы, каких поискать.