— Деньги на дорогу дала ей я. Из своих. На перроне, в конверте. Больше денег ей никто не давал.

— Известно ли вам, состояла ли Анна Николаевна в это время в сношениях с Дмитриевым?

— Известно, что не состояла. Она не знала, где он и жив ли он. Я это знаю, потому что спрашивала, и не один раз: мне нужно было понять, к кому она бежит. Она бежала не к кому, а от чего. Про доктора она мне не сказала ни слова. Я узнала о его существовании сегодня утром, из письма, которое пришло ко мне из этого самого дома на Тверской. Оно при мне.

Она вынула письмо и положила на стол. Терехов прочел его до конца, как читал все, и на строке «он не знал, что я еду» задержался.

— Позволите приобщить к делу?

— Снимите копию. Оригинал мой.

— Будет снято при вас.

— Теперь о показаниях так называемых свидетелей, — сказала княгиня. — В октябре прошлого года Анна Батурина жила на вилле под Флоренцией, под присмотром отца, матери, горничной и садовника. Дмитриев служил в Петербурге.

Терехов записал.

— И последнее. Граф Батурин все это знает. Он приезжал ко мне сам, когда вернулся из Италии, с предписанием, и я сказала ему в лицо, что дочь его состоит при санитарном отряде моего комитета, куда я ее определила, и находится в пути. Про Дмитриева ни он, ни я не сказали тогда ни слова, потому что Дмитриева в этой истории не было. Так что свою жалобу граф писал, зная, что в ней нет правды. Запишите. Я подпишу.

Он записал. Потом прочел ей протокол вслух. Она слушала, не перебивая, и подписала на каждом листе. Копию с письма сняли при ней. Она забрала оригинал.

У двери княгиня обернулась.

— Я надеюсь, что в этом здании существуют закон и совесть. Если нет, тем хуже для всех, кто здесь служит.

Дверь закрылась.

Терехов сидел за столом. Три листа протокола лежали перед ним, письмо в копии рядом. Он положил локти на стол и взялся за голову обеими руками, чего с ним не случалось, кажется, с университета.

Жалоба графа была составлена хорошо. И вот теперь княгиня, комитет, списки, лазарет, вокзал, попутчица с именем, письмо. И визит самого графа к ней с предписанием, о котором граф в жалобе не упомянул. Свидетели, значит, лгали. Кто-то нашел их, научил и привел, и сделал это грамотно.

Дверь открылась без стука. Лыков входил в кабинеты этого здания без стука тридцать лет и отвыкать не собирался.

— Илья Родионович. Что у тебя по Дмитриеву?

Терехов поднял голову и посмотрел на него так, будто не сразу вспомнил, кто это.

— Дело надо закрывать, Петр Андреевич, — сказал он. — Прекращать, и поскорее. Мне такая головная боль не нужна. Сейчас иду к прокурору.

* * *

Скоро я знал в камере все. Сколько шагов от стены до стены, четыре. В какой час гаснет лампа и в какой зажигается. Когда по галерее проходит смена и как по-разному звякают ключи у того, кто приносит еду, и у того, кто выводит на прогулку. Прогулка была четверть часа по кругу, во дворе за стеной, без права разговаривать, и после нее опять четыре шага. В Харбине я оперировал двенадцать часов подряд и не устал так, как здесь от ничегонеделания.

Ольхин добился свидания в первый же вечер. Десять минут, через стол, при надзирателе, который стоял у двери и смотрел в потолок. Ольхин сказал все, что знал, и хорошего в этом не было. Виновна. Восемь месяцев. Староладожский Успенский монастырь. Шергин подал отзыв в тот же час, но съезд соберется не скоро, а до тех пор судья поручителей не принял, потому что поручителей не было. Про мое дело он сказал одно слово: ждем. Терехов свидетелей не назовет, пока не сочтет нужным, и очной ставки не даст. И ничего не подписывать. Это я уже слышал.

Восемь месяцев. Старая Ладога. Я пытался представить себе, как она там, и не мог, потому что ни разу в жизни не был в женском монастыре. Кельи, стены, служба по часам, монахини, которым сказали, что эта девушка наказана за неповиновение родителям.

О Семёне я не беспокоился: он знал, что делать. О лечебнице беспокоился. Слово «полиция» при служителях Семён не произнес, но швейцар в нашем доме к вечеру знал все, а от нашего дома до Тверской четыре минуты.

Ключ повернулся не вовремя. Обед приносили позже, а прогулку я уже отгулял.

— Дмитриев. К следователю.

Тот же коридор в обратную сторону. Железная дверь, крытый переход с окнами в один ряд, за ними двор в сугробах и кусок Шпалерной. Потом паркет, и звук снова стал судейский: бумаги, шаги, голоса за стенами. Пять минут.

Терехов встретил меня стоя. В прошлый раз он сидел. Писарь был на месте, с чистыми листами, но не писал.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

— Вчера по вашему делу явился свидетель. Весьма важный. Его показания, проверенные мною, полностью опровергают показания, которые ранее были положены в основание обвинения. Ввиду этого я признал дальнейшее производство против вас не имеющим достаточных оснований и представил материалы прокурору. Прокурор согласился с моим заключением. Сегодня утром окружной суд постановил производство по обвинению вас по статье тысяча пятьсот сорок девятой прекратить. Постановление о взятии под стражу отменено. Вы свободны.

Он сказал это стоя, глядя мне в лицо, и подал лист. Я прочел. Печать, подпись, все по форме, как и в прошлый раз, только в другую сторону.

— Кто этот свидетель?

— Княгиня Гагарина. Елизавета Сергеевна. Явилась сама, без вызова. — Он помолчал. — Вы с ней знакомы?

— Нет. Но теперь очень хочу познакомиться.

Аня рассказывала мне про нее в Харбине. Высокая, громкая, назвала дурой и отправила на войну. Про то, что она умеет приходить в окружной суд без вызова и ломать дело за один день, Аня не рассказывала. Наверное, не знала.

— А что же те свидетели, — спросил я, — которые показывали против меня?

Терехов посмотрел в сторону, в окно, во двор.

— Свидетели свидетелям рознь.

Больше он на эту тему говорить не собирался, и я не стал спрашивать. Спросил о другом.

— Что с приговором моей жене?

— Это не в моей компетенции. Дело мирового судьи. Насколько я понимаю, Анна Николаевна остается там, куда направлена по приговору. В монастыре.

— Понятно. А свидание с ней? Кто разрешает?

— Не я. Место заключения назначено, порядок содержания — тоже. Обратитесь туда или через поверенного. — Он взял со стола второй лист. — Копия постановления следует с вами. Вещи получите внизу.

Внизу тот же дежурный с той же толстой книгой достал мешок с номером. Часы. Бумажник, деньги пересчитали вслух, до копейки сошлось. Ключи, три штуки, с Аниными ярлыками: парадная, кабинет, мастерская. Ее почерк на тетрадных клочках. Я расписался, что получил все, и мне открыли дверь на улицу.

Шпалерная. Солнце, мороз, снег, извозчик на углу. После дней под лампой без абажура глазам стало больно. Я постоял на тротуаре, застегивая пальто, и попробовал думать.

Домой. Там бумаги, там Семён. К Ольхину. К Шергину, потому что теперь главное дело у него. В Старую Ладогу, десятки верст по зимней дороге, и что там делать, стоять у ворот? И тут с угла ко мне пошел человек в пальто, и я узнал его раньше, чем разглядел лицо.

— Петр Андреевич.

— Я знал, во сколько вас выпустят, — сказал Лыков. — Терехов сказал.

— Я знаю, что случилось, — продолжил он. — Все. И про княгиню, и про мирового, и про Старую Ладогу. Теперь так. Ваше дело кончено, а ее только начинается, и оно хуже вашего, потому что там не следствие, а приговор. Надо собраться. Вы, Ольхин, Шергин, я. Сесть и решить, как ее вытаскивать. Сегодня.

— Да, — сказал я. — Едем ко мне. Там все бумаги, все, что собирала Аня. И Семён. Там и поговорим.

— Тогда поехали.

Он поднял руку, и извозчик на углу тронул с места. Я сел первым и назвал адрес: Тверская, дом с башней.

* * *

Глава 12