— Молодец, Гена, — негромко сказал он, прикрепляя к моему пиджаку серебристую планку с алой эмалью и молотом. — Давид передавал привет. А Вахтанг ждет тебя в гости.

Он пожал мне руку — крепко, по-мужски.

— Ребята! Я хочу, чтобы вы все могли быть похожими на этого самоотверженного молодого человека! Чтобы у вас у каждого была цель в жизни — положить все силы на улучшение и развитие нашей страны! Ура, товарищи!

Я повернулся к замершему строю. Солнце на мгновение вышло из-за облаков, и моя новая медаль вспыхнула яркой искрой. Улыбнулся ещё раз, и тут все взорвались громогласными криками. На галерке Кабан и его пацаны неистово зааплодировали. Витька Шуруп орал что-то победное. А в пятом ряду, среди приглашенных гостей, я увидел Светочку. Она плакала — тихо, счастливо, прижимая платочек к губам.

— Спасибо Советскому Союзу! — гаркнул я так, что у директора заложило уши.

Спускаясь с трибуны, я поймал взгляд Архипа Ильича, который стоял у забора, опираясь на свою трость. Старый чекист едва заметно подмигнул мне. Его «аналитик» получил официальное признание системы.

Вечером мы сидели в нашей общаге. На столе, накрытом по высшему разряду (Вахтанг прислал с подручным целый багажник продуктов), лежала та самая медаль.

— Слышь, Гендос, — Кабан осторожно потрогал награду пальцем. — Это ж теперь ты… элита? С такой блямбой тебя ни один гаишник не остановит.

— Блямба у тебя на лбу была, Серега! Помнишь, как выхватил от бабки из аптеки? — я разлил по чашкам крепкий чай. — Главное, что мы все живы и дома.

Витька Шуруп, обнимая свою Люсю, мечтательно вздохнул:

— А прикиньте, пацаны, через неделю «Луна-16» на Луну сядет! Наши опять американцев уделают. Космос, медали, девчонки… Жизнь-то какая пошла, а?

(И в самом деле советская станция «Луна-16» успешно совершила посадку на Луну двадцатого сентября семидесятого года. Аппарат прилунился в районе Моря Изобилия, осуществил забор грунта и вернул его на Землю, став первым в истории автоматом, доставившим лунный реголит)

Я посмотрел на них — молодых, веселых, верящих в светлое будущее и вечный полет к звездам. Они не знали, что впереди у этой страны будут и застой, и Афган, и Перестройка. Они просто жили.

И я вместе с ними. В свои «вторые восемнадцать» я получил медаль за труд. В прошлой жизни я бы посмеялся над такой «детской» наградой. А сейчас… сейчас я чувствовал, что она самая честная из всех.

— Ладно, гвардия, — я поднял кружку с чаем. — За наше училище. И за то, чтобы следующий год был не менее жарким, но более мирным.

Я посмотрел в окно. Над Москвой зажигались огни. Сентябрь семидесятого года только начинался. Впереди был третий курс, новые дела и… кто знает, что еще. Я — Михаил Коростелёв, он же Геннадий Мордов — был готов ко всему. Потому что старый солдат может сменить форму, но он никогда не меняет своих привычек. А моя главная привычка — побеждать.

Для кого-то этот день был просто очередным «Днем знаний» — унылой линейкой с обязательным прослушиванием речей о заветах Ильича и предвкушением бесконечной учебной тягомотины в вонючих мастерских.

Но для меня, Михаила Коростелёва, запертого в теле Гены Мордова, это был выход на финишную прямую. Третий курс ПТУ-31. Последний рывок перед тем, как официально получить корочки слесаря-автомеханика и окончательно легализоваться в этом застывшем во времени мире.

Наладчик 2

Глава 1

«Лопнула ценная магнитофонная лента, а записан на ней редчайший концерт „Битлз“ или Высоцкого? Не беда! Возьмите немного уксусной эссенции, аккуратно смочите концы порванной пленки внахлест и прижмите горячим лезвием обычного кухонного ножа на пару секунд. Спайка получится идеальной, и магнитофон даже не „зажует“ звук на этом месте».

Маленькие хитрости

Сентябрь в Москве тысяча девятьсот семидесятого года выдался золотым. Листва на тополях и кленах только‑только начала подергиваться желтизной, а солнце светило мягко, не выжигая асфальт, как это было суровым астраханским летом.

Третий курс – это вам не салаги‑первогодки, шарахающиеся от каждого окрика мастера. Третий курс в ПТУ – это деды. Элита. Мы ходили по гулким коридорам училища вразвалочку, руки в карманах, снисходительно поплевывая с высоты своего авторитета. А уж после того, как мне на грудь повесили правительственную медаль, наша банда и вовсе приобрела статус неприкасаемых.

Свято место пусто не бывает. Это закон не только физики, но и номенклатуры. Изгнанного в сибирскую тайгу Артурчика Залихватова на посту комсорга сменил новый кадр. Звали его Игорь Ростиславович Вельтищев.

Я срисовал его в первый же день. Двадцать два года. Костюм сидит так, словно его шили на Сэвил‑Роу, а не на фабрике «Большевичка». Волосы аккуратно уложены, улыбка белоснежная, дежурно‑приветливая. В отличие от Артура, который пер напролом, размахивая цитатником Ленина как дубиной, Игорек был скользким, умным и гибким, как ртуть. Говорили, что он вылетел из МГИМО за какую‑то мутную фарцовку валютой, и теперь, стиснув зубы, пробивался обратно наверх через пролетарские низы.

Встретились мы с ним на перемене у расписания.

– Геннадий! – Игорь подошел ко мне, широко улыбаясь и протягивая руку с идеальным маникюром. – Наслышан, наслышан! Герой труда, спаситель Астрахани и, как мне доложили, талантливый музыкант. Игорь Вельтищев, новый секретарь комитета комсомола.

Я пожал его ладонь. Хватка у него была крепкая, но ладонь – сухая и холодная. Как у рептилии.

– Гена Мордов. А вы, я смотрю, товарищ Вельтищев, быстро агентурную сеть раскинули, раз про многих всё знаете.

– Ну зачем же так грубо – «агентурную», – он мягко рассмеялся, ничуть не смутившись моего тона. – Просто держу руку на пульсе коллектива. Знаешь, Геннадий, я человек современный. Мне эти нафталиновые лозунги поперек горла. Я считаю, что комсомол должен быть с человеческим лицом. И ваша музыкальная группа – это именно то, что нужно для правильного имиджа нашего училища в районе.

Мой внутренний особист мгновенно сделал стойку. Мягко стелет, гнида.

– И в чем же заключается ваша современность, Игорь Ростиславович?

– Я хочу вывести вас на районный уровень. Выступим в ДК Железнодорожников на дне комсомола. Аппаратуру пробьем. Но, сам понимаешь, репертуарчик надо будет слегка… причесать. Никаких лохматых патл, тексты я лично буду утверждать. Зато слава, почет, грамоты. И тебе, как руководителю ансамбля, прямой путь в райком. Как тебе перспектива? Мы с тобой можем отличный тандем составить. Ты влияешь на массы, я решаю вопросы наверху.

Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.

– Заманчиво, Игорь, – я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. – Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение – спасибо.

Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.

– Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.

Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.

– Гнилой пассажир, – раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. – С таким в разведку пойдешь – он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.

– В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.

Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.