Здесь, в мире живых, он был всего лишь наблюдателем.

Высокий парень тоже пробежал сквозь него и столкнулся с Даги. Даги полетел на землю. И Даги отреагировал, как всегда.

– Эй, Бобби, осторожнее! Идиот!

– Сам ты мерзкий маленький придурок.

Бобби Томас. Через тринадцать лет тебя арестуют за серию краж на Эклсолл-роуд и отправят в тюрьму города Лидс.

А что касается Даги…

Остальные мальчишки стояли рядом и хихикали. Даги поднялся на ноги и врезал Бобби, мальчику почти вдвое крупнее его. Даги яростно набросился на него, и какое-то время бой был равным.

– Ах, Даги, дружище, – вздохнул Уилбур. – Ты ведь всегда был таким, да?

– Бобби, слезь с него, – сказал один из мальчишек. – Слезь, вон его мама.

И тут он увидел, что это правда. По тротуару шла женщина и толкала коляску.

Мама Даги. Мама Уилбура. Эдит.

На ней было летнее платье с цветочным принтом, которое она, вероятно, сшила сама. Она раскраснелась и выглядела растерянной, словно в трансе. Затем она увидела, как Даги дерется, и лицо ее изменилось. В мгновение посуровело. Она оставила коляску и подошла, решительно, как собака у мясной лавки.

– Даги, ах ты негодник, немедленно иди сюда!

К этому моменту Бобби уже отступил, а Даги так и размахивал руками. Уилбур наблюдал, как Даги поморщился, когда их мать быстро схватила его за ухо и оттащила.

– Мам, – сказал Уилбур, но она прошла прямо сквозь него.

Ребенок заплакал до того, как она дошла до коляски.

Только тогда он осознал, что плач ребенка – его собственный.

Мертвые, взирающие на свое прошлое

Странным образом звук плача успокаивал. Он не до конца понимал, почему. Может, потому что младенчество – самый оптимистично чистый этап жизни; ты плачешь, когда тебе плохо, и ожидаешь решения.

– Мам, отстань… – сказал Даги, а остальные мальчишки вернулись к игре.

Уилбур следовал за ними по улице до дома номер 77. Он помнил, что краска на двери когда-то облупилась и потрескалась, но пока до этого не дошло.

– Ох и досталось бы тебе от отца, если бы он был с нами.

– Папа мертв, мам. Гитлер его укокошил.

Она дала Даги легкий подзатыльник.

– Прекрати такое болтать на улице.

– Но так и есть.

– Думаешь, я не знаю? Оставил нас ни с чем, так еще и дополнительный голодный рот добавил.

И она смотрела на малыша Уилбура, как будто он – очередная проблема, без которой ей и так приходилось несладко. Она нашла способ справиться с горем: заменила его обидой.

Она открыла дверь. Наклонила коляску и втолкнула малыша Уилбура внутрь. Даги последовал за ней, опять теребя майку. Дверь захлопнулась. Уилбур попытался ее открыть и обнаружил, что прошел ее насквозь.

Он снова был в доме, в котором родился. Снова в крошечной гостиной, которая казалась еще меньше из-за коричневых обоев, белья на сушилках, которое не помещалось на кухне, и до смешного огромного стола.

Насколько он помнил, это был не совсем стол, а стальное укрытие от падающих с неба бомб, которое правительство выдало жителям, у которых не было сада и, следовательно, кто не мог построить более крупные и безопасные бомбоубежища вне стен дома. Когда он был маленьким, ему нравилось сидеть под ним. Там он чувствовал себя безопасно, словно отец, которого он не знал, все еще был рядом.

А может, он и был рядом. Может, в этом и есть суть духов. Мертвые, взирающие на свое прошлое.

До него начало доходить: он действительно вернулся сюда. Быть мертвым – значит не столько выйти из времени, сколько выбраться за его обычные рамки.

Он вошел в комнату.

Даги сидел, насупившись, в кресле, а мать достала малыша Уилбура из коляски. Она закинула его себе на плечо, а Уилбур подошел ближе. Он внимательно посмотрел на себя.

– Привет, я, – сказал он.

Потом он осознал кое-что. Кое-что совершенно удивительное. Взгляд младенца блуждал, а потом замер. Младенец смотрел на него. Этот маленький живой Уилбур почему-то уставился на мертвого себя.

Дух

– Привет? Уилбур? Это я… ты, – он помахал рукой своему младенческому «я», а затем шагнул немного в сторону. Младенец следил за ним глазами, в этом не было никаких сомнений. – Я – дух тебя. Да. Ты – это я, и я… Дух.

Он больше не мог воспринимать себя Уилбуром, а думал о себе как о духе, которым являлся.

– Когда-то я был тобой… Теперь моя жизнь прошла. И, оказывается, в ее конце тебе достается возможность путешествовать сквозь нее.

Дух широко улыбнулся. А младенец заплакал.

– Прости, – успокаивал его Дух. – Прости, пожалуйста.

Его мать пошла на кухню и вытряхнула содержимое кошелька. А затем, с большой тревогой и осторожностью, она дрожащими руками тщательно разложила все монетки, даже полпенни и фартинги, по отдельным кучкам, чтобы сосчитать. Дух стоял рядом и напрасно говорил ей, что однажды купит ей дом.

– Ох, Джордж, – сказала она тихонько, переполняемая нежностью, – как же мне жаль, что ты не рядом. Как жаль, что оставил меня одну с еще одним голодным ртом.

Она постояла так некоторое время, потонув в эмоциях, а затем снова обратила внимание на Даги.

– Послушай. Я пошла. Вернусь в девять, когда закончу в «Портрете королевы» [9]. А ты присмотри за Уилбуром.

– А если он захочет есть?

– Не захочет.

– А если я захочу есть?

– Даги, ты уже поужинал.

– Я ел пюре! А у Джимми Гоуэра будет пирог с мясом и почками.

Эдит вздохнула.

– Повезло Джимми Гоуэру…

Через две минуты после того, как Эдит вышла из дома, Дух наблюдал за тем, как его брат пытается справиться с плачущим младенцем.

– Погоди-ка, Уилбур, – ласково сказал он малышу. – Сейчас я тебе кое-что покажу.

И он с топотом взбежал по узкой лестнице. Дух оглянулся и увидел ботинки Даги на кухне: у одного отошла подошва, а кожа потрескалась и была вся в пыли.

Через несколько секунд Даги аккуратно спустился по лестнице с игрушечным поездом, не очень надежно придерживая головной вагон и три задних, а два посередине покачивались в воздухе.

– Знаешь, что это?

Дух смотрел на растерянного маленького себя.

– Это «Герцог Глостерский»! Величайший поезд всех времен! Трехцилиндровый пассажирский экспресс! Первый в мире!

Малыш тихонько вскрикнул и сжал крошечные кулачки, лицо покраснело. Вероятно, колики, но они быстро прошли.

– Не плачь! – сказал Даги. – Все хорошо, честно.

Всю свою жизнь Уилбур думал, что мать на этот поезд просто накопила, потому что, естественно, не мог помнить ни этого дня, ни последовавших признаний своего брата.

– Я раздобыл его в «Редгейтсе»! Это огромный магазин игрушек. Увидел в витрине, потому что он как раз по пути в школу. Я в курсе, что воровать плохо, но еще плохо, когда один маленький ребенок, в отличие от остальных, не получает игрушку только потому, что Адольф сбил его отца в небе. А маме я сказал, что одноклассник переезжает и раздает свои игрушки. Вряд ли она поверила, но разрешила его оставить.

Дух смотрел на свое полугодовалое личико, на широко раскрытые глазки, из которых струилась любовь к Даги и поезду.

– Улыбнулся! – сказал Даги с нежностью, удивившей Духа. – Уилбур, да ты улыбаешься!

Момент прервал громкий стук в дверь, Даги положил поезд на пол, а малыша вернул в кроватку.

– Мигом вернусь, Уилбур! Только узнаю, кто там!

А это был тот, кого Даги ненавидел больше всех на свете.

Мистер Паркин

У двери стоял высокий стройный мужчина в элегантном костюме и с выражением сурового безразличия на лице.

Дух тут же его узнал.

Мистер Паркин, домовладелец.

В те дни ему принадлежали не только все дома на Глоссоп-роуд, но и многие другие. А после окончания войны он повышал арендную плату за уцелевшие здания, чтобы компенсировать убытки от разрушенных при бомбежке. Мать Уилбура считала это крайне несправедливым. Потому что Гитлер не только убил ее мужа, лишив семью кормильца, но теперь даже из загробного мира повышал арендную плату.