— Лизка! Вот не надо! Ты снова?

— … но я же права! Только он один ко мне нормально относился! Даже зная сколько мне лет!

— Ай, ты тупая овца, Нарышкина! Да он так к тебе относился, потому что был обязан! Он же учитель! Был!

— А потом? Потом, как его уволили? Все равно он всегда был ко мне добр и внимателен и…

— Боги! Да он просто был вежливым, как до тебя это не доходит⁈ Ты — малолетка сопливая, а он — мужчина уже! У него своих баб вокруг целая волейбольная команда с медиком в придачу! А тут ты лезешь со своими чувствами! И так из-за тебя его со школы погнали, ты хочешь, чтобы и посадили вообще⁈ — не выдерживает Инна и тут же — жалеет о сказанном. Лиза стоит так, как будто ее кувалдой по голове ударили. Инна сглатывает.

— … ну… я в общем не совсем то сказать хотела… — медленно говорит она, — Ты не подумай, на самом деле ты не виновата в том, что…

— Ты и правда так думаешь? — задает вопрос Лиза, ее глаза взблескивают в свете уличного фонаря, изо рта вырывается пар.

— Послушай, Лиза…

— Ты. Правда. Так. Думаешь? — четко, выделяя каждое слово говорит Лиза. Инна вздыхает. Опускает голову. Молчит.

— Вот значит как. Бывай, Коломиец, ты мне — не подруга больше!

— Лиза! Да постой ты!

— Все. До свидания. — Лиза разворачивается и шагает обратно, в полутьму подвала, навстречу ритмичному «тумс-тумс-тумс». Внутри у нее кипит темная ярость, будет она ее поучать! Инка — лицемерка! Сама на летних каникулах в лагере сосалась с вожатым, давала этому старшекласснику Андрею в нее пальцы засовывать за гаражами, а вот против Виктора Борисовича у нее всегда есть что сказать! Она толкает дверь, спускается вниз по бетонной лестнице, загаженной окурками и плевками, останавливается на площадке, где стоит компания, теперь это три парня в темных куртках и кепках, они пьют из горла портвейн и о чем-то громко гогочут.

— А ну дай сюда. — она забирает бутылку у ближайшего и, запрокинув голову — отпивает полный глоток из горла.

— Ты смотри, какая понтовая края, — оскаливается тот, у которого она и забрала бутылку: — это наш портвейн, девчуля. Чем расплачиваться будешь?

— Вот этим. — прежде чем она успевает испугаться своих же действий — она напирает на парня грудью, хватает его за шею и решительно — засовывает язык ему в рот. Во рту парня отвратительно, горький вкус сигарет и чего-то кислого, но она не сдается. Подавив рвотный рефлекс она — прижимается к нему и засасывает уже его язык к себе в рот.

— Нихрена себе, Пашка дает! — восхищенно воскликнул кто-то рядом. — Зырь, какая телка ему на шею сама прыгнула! Паха! Делись с обществом!

Она отрывается от «Пахи» и снова подносит ко рту бутыль. Теперь нужно смыть этот отвратительный вкус, смыть и забыться…

— Эй! Руки прочь от крали! Она — моя! — говорит «Паха». — Куда ты грабли потянул, торчок? Щас как дам по бестолковке! Э, слышь, ты чё, совсем оборзел?

— Да все ровно, Паха, твоя так твоя, чего кипятишься? Как леди решила так пусть и будет… — пожимает кто-то плечами совсем рядом.

— Ну или если красавице не так важен Паха… потому, как портвейн и у меня есть. — предлагает кто-то другой. Мир перед глазами у Лизы начинает кружиться.

— Паха… мне не важен, — говорит она, подаваясь вперед и опираясь на плечо «Пахи». — мне важен принцип, ясно? А ну, дай… — она вынимает изо рта у кого-то сигарету и разглядывает ее на свет. — Ту сто пятьдесят четыре, серьезно?

— Ну так мы тут не мажоры… — гудит кто-то из угла. Она запрокидывает голову и обнаруживает что бутылка с портвейном пуста. Из угла молча протягивают еще одну.

— Ладно, — она затягивается сигаретой и закашливается. Кто-то услужливо подает ей отрезанную половинку консервной банки, служащей тут пепельницей и она — сплевывает туда и давит в ней окурок. Отпивает из горлышка у услужливо поданной бутылки и громко — срыгивает, не скрываясь и не закрывая рта рукой. Кто-то смеется рядом.

— … какого хрена она меня поучать будет, а? — спрашивает она у улыбающихся ртов вокруг. — Кто она мне такая вообще? Мамка? Тетка? Я — уже взрослая и в состоянии принимать свои решения!

— Точно.

— Правильно.

— Идут они нахер.

— Ты тут одна, девчуля?

— Иди сюда, моя хорошая…

— … а я ей говорю, что она — дура! И… — Лиза понимала, что делает что-то не так, что наверное сейчас бы ей замолчать и уйти, но она продолжала говорить, пить и смеяться, а улыбающиеся рты становились все ближе и ближе.

Вдруг почувствовала, как чужие руки лезут к ней в куртку, стягивают джинсы, грубые, сильные.

— А ну-ка, уберите руки! — крикнула она, но никто ее уже не слушал. Она дернулась, но руки были сильны, и она вдруг поняла, что все. Она ничего не сможет сделать, их много, они сильные, а она — слабая. Эти руки как будто были сделаны из железа, а мир вокруг — кружится и она уже не понимала, что происходит, а воздуха в груди оставалось все меньше и меньше…

— Руки прочь! Пустите ее! Вы знаете, кто ее отец⁈ Она школьница, идиоты! Хотите сесть⁈ Руки убрал, сказала!

— Эй, она сама приперлась! Ты чего лезешь, мочалка?

— Слышь, ты чего дерзкая такая, а?

— Менты идут! Шухер!

— Руки млять! Так вам и надо, ушлепки, бегите! — звучит знакомый голос. Мир все еще кружится рядом, но теперь она хотя бы может дышать полной грудью…

— Инка! — поднимает она голову. — Ик! А я думала, что ты домой ушла…

— Дура ты Лизка! Вставай! Вставай, побежали отсюда, не дай бог они вернутся!

— Так менты же идут…

— Никто никуда не идет это я их на понт взял! — еще один голос рядом, это же он кричал «Шухер», подумала она. Мир сузился для нее в туннель и там в конце туннеля она увидела знакомое лицо.

— О, Джонни! Ик! — сказала она. — Джонни, Джонни… ик! Ача-ача… я домой хочу. Инна?

— Давай я ее понесу.

— Не боишься, что посадят?

— Вот ты язва-то… современные школьницы все такие?

Глава 2

Глава 2

С утра у нее болела голова и во рту будто бы кошки насрали. Она лежала на животе и задумчиво смотрела вниз, изучая красно-синие цветы на дне эмалированного тазика, стоящего на полу у ее кровати. Как она пришла домой — она не помнила. Она вообще мало что помнила из вчерашнего. Помнила, как она пыталась упасть все время по дороге, упасть и покатиться вниз со склона, размахивая руками и смеясь… и вроде бы у нее даже получилось. Помнила, как Инка ее ругала последними словами и даже кажется пару раз пощёчину дала. Кто-то ей помогал тащить, а потом ее прислонили к двери, позвонили в звонок и убежали.

Она помнила, как зашла в дверь — собравшись с силами и контролируя каждое движение. Встала, уперевшись спиной в стену, чтобы не упасть, сосредоточила все свое внимание на том, чтобы поднять руки и найти язычок замка-молнии, который спрятался где-то наверху, у горла… но найти упрямый язычок было трудно, он никак не находился, а тем временем ноги, оставленные без внимания — окончательно сдали и она — сползла спиной по стене на пол. Уселась там, пытаясь все же найти язычок.

— Боже мой! — всплеснула руками мама. А потом она ничего не помнила. Помнила только, что кажется мама мыла ей лицо и поливала душем. И вот теперь она лежит на животе и грустно смотрит вниз, на цветы в эмалированном тазике.

Инка конечно же удрала… оно и понятно, кто же захочет с мамой разговаривать, если ее дочку в таком вот виде привели. Инка может и не виновата, но все равно неудобно.

Лиза посмотрела вниз. Цветы цвели. Вдруг рывком — в голову вернулись воспоминания вчерашнего дня. Бетонные ступеньки, окурки повсюду, заплеванная пепельница, бутылка портвейна и чьи-то улыбающиеся лица совсем рядом. Нет, не улыбающиеся, это были не улыбки, это был оскал. Верно, оскаленные лица и… привкус сигаретного дыма и кислятины во рту. Она подскочила на кровати. Она…

— Ай-яй-яй… — расплата за резкие движения не заставила себя ждать, она схватилась за голову, унимая вспыхнувшую боль. — Ай…