— Знаешь, он так вдохновенно рассказывал, как ты восторгалась звуком сломанного ядра. Пожалуй, я тоже хочу послушать, — сказал я. — Надеюсь, твоё меня не разочарует.

Моя ладонь легла ей на грудь. Точно на сердечный узел, туда, где ядро пульсировало слабым, затухающим светом. Пальцы нашли каналы, нащупали структуру, определили точки крепления. Целитель знает ядро как часовщик знает механизм: каждую шестерёнку, каждую пружину, каждый винтик, который нужно повернуть, чтобы часы остановились навсегда.

Некроэнергия хлынула в её ядро через мои пальцы. Не тонкой струйкой, как при лечении, а потоком, грубым, разрушительным, как кислота, влитая в тонкий механизм. Ядро дрогнуло, затрещало, его структура начала расползаться под давлением чужой энергии, которая жрала связи между каналами, растворяла узлы, выжигала точки крепления.

Ингрид была права. Звук разрушаемого ядра — это что-то особенное. Не треск, не хруст, а тихий, почти музыкальный стон, как будто лопается хрустальная ваза в замедленной съёмке. Тонкий, высокий, вибрирующий, пробирающий тебя до самых костей. Звук, от которого у целителя сводит зубы, потому что каждая нота — это уничтоженный канал, каждая вибрация — это нерв, который больше никогда не будет проводить энергию.

Ингрид закричала. Беззвучно, одним хрипом, потому что голоса у неё больше не было. Тело выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, из глаз хлынули слёзы. Боль от разрушения ядра не похожа ни на что. Это не физическая боль, не ожог, не перелом. Это как если бы из тебя вырывали часть души, медленно, по волокну, и каждое волокно кричало на своей частоте.

Чёрное солнце в моей груди дрогнуло и начало пить. Боль, ужас, отчаяние, осколки ядра, рассеянная энергия. Всё это текло в моё ядро как вода в сухую землю, и я чувствовал, как оно уплотняется, тяжелеет, становится плотнее. Не сильнее, нет — для этого нужно больше. Но плотнее. Качественнее. Как если бы рыхлую землю утрамбовали. Так готовят в пограничье стены.

Она затихла и тут же обмякла. Ядро в её груди погасло, как гаснет свеча, когда на неё наступают сапогом. Там, где минуту назад пульсировал C+ ранг, теперь была пустота. Выжженная и полностью мёртвая. Несколько нажатий на точки — и она вновь была в сознании, а я достал нож, который забрал у Давида.

Она увидела нож, и в её глазах, затуманенных болью, мелькнуло узнавание. Рот приоткрылся, но звука не было. Только хрип.

— Да, — сказал я спокойно. — Его нож. Он бы хотел, чтобы я использовал именно его. Поверь, вам не стоило трогать Алекса Доу. Тот милый мальчик мёртв, а вместо него теперь я. И, к твоему великому сожалению, я далеко не настолько милосерден.

Хватит игр, пора работать. Первым делом — обездвижить её. Она всё будет ощущать, сознание работает, пусть и затуманенное болью, но эта сука должна помнить всё, что я с ней сделаю.

Её тело замерло, только глаза двигались, бегали из стороны в сторону как у загнанного зверя. Хорошо. Глаза мне пока нужны. Пусть видит и помнит.

Левая рука. Разложить пальцы веером. Кожа бледная, ногти ухоженные, даже в лечебнице она следила за маникюром. Аккуратная женщина, вот только он ей больше не понадобится.

Нож вошёл точно в сустав. Между фалангой и пястной костью, там, где хрящ тоньше всего и лезвие проходит с минимальным сопротивлением. Идеальный срез. Целитель и хороший мясник оба умеют резать так, чтобы ткань не повреждалась зазря. Палец упал на одеяло беззвучно.

Тут же — некроэнергия на рану. Мгновенно, пока не хлынула кровь. Сосуды прижгло, и ткани получили некрозаплатку, закупорившую всё. Ни капли лишней крови, я не забыл, как правильно резать. Чистая работа. Сука не истечёт кровью и не умрёт от шока. Будет жить. О, как она будет жить.

Второй палец. Третий. Четвёртый. Мизинец. Тот же сустав, тот же срез, та же прижигающая некроэнергия. Пять пальцев левой руки лежали на одеяле как опавшие лепестки.

Она даже не кричала. Попросту не могла, но понимала, что с ней делают. Её жестокость была грубой и страстной; то, что делал я, — куда хуже. Сегодня я — палач, приводящий приговор в исполнение. Только крупные слёзы текли по её щекам, и глаза кричали за неё. Кричали так, что чёрное солнце урчало от удовольствия.

Правая рука. Те же пять суставов. Тот же нож. Тот же срез. И не забыть залить некроэнергетикой каждую рану. Десять пальцев на одеяле. Больше не будет набирать код на телефоне, не будет держать чашку кофе, не будет гладить чужие волосы. Не будет ломать чужие ядра. Когда-то меня пытались учить всепрощению и любви к каждому. Я хорошо усвоил уроки и действительно готов простить многое, но я слишком хорошо помню непогребённые тела моих соплеменников, которые я хоронил спустя пятьдесят лет. Не всё можно простить.

— Знаешь, Ингрид, вам надо было убить Алекса Доу. Сейчас бы и ты, и Давид были живы. Сейчас ты веришь, что расскажешь о том, кто это сделал с тобой, но печаль-беда: никто не услышит и никто не придёт тебя спасать. Как когда-то никто не пришёл спасать Алекса Доу. И за это надо заплатить.

Я взял её за подбородок и начал разжимать челюсти. Она ещё пыталась сопротивляться и попыталась укусить. Рефлексы сильнее наших желаний, и она попыталась пустить в ход последнее оружие загнанного зверя. Зубы клацнули в сантиметре от моих пальцев. Упрямая и сильная. Это хорошо. Это даст ей больше времени пожить, прежде чем она окончательно сойдёт с ума. А я, чтобы не рисковать, вогнал два пальца в правильные точки под челюсть, нажав на нервные узлы, и рот открылся сам, против её воли. И всё повторилось, только теперь моей добычей стал её язык, основание которого было залито некроэнергетикой. Живи, сука, живи.

Теперь ты никогда не сможешь говорить. Не расскажешь, кто это сделал, не опишешь моё лицо и не назовёшь имя. Будешь молчать, потому что отныне молчание — единственное, что у тебя осталось.

Я вытер нож о простыню и спрятал в ножны. Посмотрел на неё сверху вниз и увидел её взгляд, полный ненависти. Ты думала, что можешь делать всё что угодно: избивать людей, запугивать их, ломать. Но рано или поздно карма настигнет каждого из нас. Сегодня я всего лишь её орудие, которое воздаёт тебе по заслугам. Теперь ты — жалкий обломок хищника, из которого вырезали всё, что делало тебя опасной. Я разрушил твоё ядро, забрал твои пальцы и язык.

— Ингрид, если ты думаешь, что это всё, то очень ошибаешься. Я должен нанести финальный штрих. Ты несла людям тьму, теперь эта тьма будет с тобой навсегда.

Я снова присел перед ней. Заглянул в эти глаза, полные слёз, боли и ужаса. Красивые глаза, карие, с длинными ресницами. Глаза, которые восторженно смотрели на то, как у мальчишки в переулке ломалось ядро и его судьба.

— Сломав мальчишку, ты призвала того, кто должен за него отомстить, — сказал я тихо. — Мне не нужна твоя смерть, Ингрид. Но отныне последнее, что ты увидишь, будет моё лицо.

— Живи, Ингрид Вольф. Живи как можно дольше. Но твоя жизнь будет в вечной тьме.

Два движения пальцами, собранными в птичьи когти и покрытыми некроэнергетикой, — и её глаза оказались у меня в руке. Последнее, что увидела Ингрид Вольф, — улыбающееся лицо мальчишки из приюта.

Я встал и натянул на лицо снуд. Собрал все иглы и ушёл, оставив скорчившуюся на полу Ингрид, плачущую кровавыми слезами.

Чёрное солнце в груди мурлыкало от удовольствия, а я чувствовал, как осколок Алистера Пен-Искара наливается новой силой.

Перед уходом я повернулся к волку, которому выдрал клыки, и ещё раз на неё посмотрел. Она была жива, слепа, нема, без пальцев и без ядра. Она отняла будущее у Алекса Доу — и я вернул ей долг.

— Передавай привет Давиду. Уверен, вы скоро встретитесь. А я обеспечу вам уже знакомую компанию. Пока-пока…

Глава 8

Виктор Стоун приехал в лечебницу Святого Михаила в шесть тридцать утра, когда рассвет ещё только начинал красить небо над Вэйхоллом грязно-розовым. Два часа назад ему позвонили, и голос на том конце провода был таким, что Стоун оделся за сорок секунд и выехал, даже не выпив дежурный кофе, без которого он предпочитал не выходить из дому. За пятнадцать лет в Бюро он научился различать интонации: «плохие новости» от «дерьмо» и «дерьмо» от «всё горит». Этот звонок был из категории «всё горит, и мы не знаем, чем тушить». Серый совет уже предупредили, так что, скорее всего, их человек скоро прибудет.