В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала — до звона в висках, до онемения в пальцах, — но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг, ужин с инвесторами, резервация на двенадцать персон, список гостей, аллергии, предпочтения в еде, вино. И ещё нужно было проверить, привезли ли новую партию виски — старая закончилась, а Глеб пил только шотландский, только с одной винокурни в Спейсайде. Я заказывала его напрямую из Эдинбурга, общалась с менеджером, решала вопросы с таможней. Он ни разу не спросил, как это делается. Просто пил и говорил:

«Хороший виски. Не забудь в следующий раз заказать именно его».

Дома он скинул пиджак прямо в прихожей — я подняла, повесила на плечики, расправила лацканы. Прошёл в спальню, не зажигая верхнего света, рухнул на кровать, даже не расстелив её. Я разделась, легла рядом. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе, не открывая глаз. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, с сандалом и кожей, — и тёплый, живой запах его тела. Я прижалась щекой к его плечу. В этот момент я была счастлива. Мне казалось, что я счастлива.

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Поцелуи на моей шее. Горячее дыхание на груди. Мои руки, запутавшиеся в его волосах. И вот он уже нависает на до мной. И мы вместе, одно целое. Я и он.

Тогда, когда я выдыхала, глядя на него, я думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты — единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку — выпуклой, не плоской — и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал:

— Эмма. Завтра встань пораньше. Погладь синюю рубашку. И кофе… тот самый, из кофейни на углу, который ты мне как-то принесла. Помнишь?

Я помнила.

Это было три месяца назад. Середина июля. Лил дождь — тот самый питерский ливень, который пробивает зонты и заливается за шиворот за секунду. Глеб собирался на внеплановую встречу, в офисе сломалась кофемашина, он был раздражён, кричал на водителя, носился по кабинету, как зверь в клетке. Я вызвала такси — оно должно было подать через десять минут. И за эти десять минут я сбегала в кофейню на углу набережной и Тучкова переулка. Под дождём. Без зонта. В новых туфлях, которые насквозь промокли за первые же тридцать секунд и развалились через неделю.

Я взяла два эспрессо в бумажных стаканчиках, прижала их к груди, чтобы не остыли, вернулась — мокрая, запыхавшаяся, с прилипшими к вискам волосами — и протянула ему один. Он сделал глоток. Кивнул. Сказал:

«Вот чёрт, неплохо».

И всё.

Он не заметил, что я мокрая. Не спросил, почему я тяжело дышу. Не увидел, что у меня разорваны колготки — я зацепилась за угол стола, когда выбегала. Он просто взял кофе и пошёл к машине. А кофе запомнил.

— Конечно, помню, — сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

Я лежала без сна. Часы на прикроватной тумбе светились зелёным: два ночи. В доме было тихо — только ветер шумел за окном, да где-то внизу, в гостиной, тикали напольные часы. Я смотрела в потолок, на игру теней от уличного фонаря, и думала.

«Я делаю всё. Я знаю всё. Я — его память, его секретарь, его любовница, его нянька, его логист, его закупщик виски. Я знаю, какой стороной он любит класть подушку, я меняю лампочки на крыльце, я мчусь под дождём за его любимым кофе, я храню его галстуки, я помню о его аллергии на пенициллин. А он не помнит, когда у меня день рождения».

Я повернулась на бок и посмотрела на его лицо. Во сне Глеб был другим: мягче, уязвимее. Разглаживалась складка между бровей, уходило жёсткое выражение губ, и он казался моложе, беззащитнее. Он дышал ровно, и рука его всё ещё лежала на моём бедре — тяжёлая, тёплая, собственническая. Я накрыла её своей ладонью.

— Я люблю тебя, — прошептала я в тишину.

Так тихо, чтобы не разбудить. Чтобы эти слова остались только между мной и темнотой.

Потому что вслух я боялась их говорить. Вслух они звучали бы как приговор. Как признание собственной глупости. Потому что любовь, про которую молчишь, ещё можно выдавить из себя, когда станет невмоготу. А любовь, произнесённая вслух, становится обязательством. Становится реальной. И её уже не спрячешь.

Я лежала и смотрела, как он спит. И думала: сколько ещё я смогу так? Сколько ещё смогу быть тенью? Сколько ещё смогла ждать, что он заметит? Что однажды он посмотрит на меня не как на функцию, а как на человека?

Я не знала ответа. Но я знала, что завтра снова встану в шесть утра. Поглажу синюю рубашку. Съезжу за тем чёртовым кофе. И буду ждать. Потому что ждать — это всё, что я умею.

Это было моё проклятие. И моё единственное оружие.

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Эмма

Мне исполнилось двадцать девять в четверг. Дата выпала на конец квартала — время, когда даже воздух в «Корсаков Групп» пахнет авралом и спрессованными дедлайнами. Глупо было надеяться, что личный праздник прорвется сквозь этот график. Но я надеялась. Я точно знала, что смогу отметить хотя бы с тем, кого люблю.

Семь лет — это не просто срок. Семь лет — это семь декабрей, семь весенних грязей, семь раз, когда я меняла свой мобильный телефон, а он не замечал, потому что редко походил ко мне по личным делам. Все семь лет я ждала, что однажды утром он оторвется от экрана, посмотрит на меня так, будто видит не ассистента, а женщину, и скажет:

«Эмма, сегодня — только ты. Ни совещаний, ни папок. Только я и ты».

В это утро я проснулась в его постели. В его доме, где каждая вещь имела свой порядок и свое назначение, и я была частью этого порядка, как и положено идеальной помощнице. Глеб спал на левом боку, отвернувшись к стене. Одеяло сползло на пол — темно-синий кашемир, мягкий, как облако. Я натянула его обратно, накрыла ему плечо, стараясь дышать тихо, чтобы не разбудить.

Часы на тумбе светились зелёным: 6:47. Через тринадцать минут зазвонит будильник. Я знала этот ритуал наизусть: душ — ровно семь минут, завтрак — двенадцать, машина подана к 7:25. Я сама когда-то составила этот график, до секунды выверенный, как хирургический разрез.

Мне оставалось тринадцать минут тишины. Подарок судьбы.

Я встала первой. Босиком прошла по холодному дубовому паркету в ванную. Плеснула водой в лицо — ледяной, чтобы согнать остатки сна. Из зеркала на меня смотрела женщина, которой сегодня двадцать девять. Русые волосы сбились на одну сторону, под глазами залегла тонкая синева — след недосыпа и вечернего кофе. Я провела пальцем по скуле. Двадцать девять. Из них семь — рядом с ним. Шесть — в ожидании кольца. Два года — в ожидании разговора, который так и не случился. И каждая ночь — в ожидании, что он повернется и скажет хоть что-то, не касающееся отчетов и переговоров.

Кофемашина загудела, выстрелила паром. Я достала его чашку — маленькую, белую, с тонким золотым ободком. Нагрела её под струей кипятка, как он любил. Эспрессо, без сахара, крепкий, почти чёрный. Себе налила растворимый — дешёвая привычка, оставшаяся с первых месяцев работы, когда я ещё не знала, сколько ложек он кладёт, и боялась ошибиться даже в этом.

Пока кофеварка шипела, я стояла у окна. Осень в Питере — это бесконечное серое небо, мокрый асфальт и лужи в колеях, глубокие, как воспоминания. Солнце было где-то там, за слоем туч, но я уже забыла, каково это — видеть его. Я думала о том, что скажу вечером. Семь лет — это слишком много, чтобы молчать.

Я вспомнила, как все начиналось.

Семь лет назад, март. Слякоть, мокрый снег пополам с дождём. Я пришла на собеседование в «Корсаков Групп» в пальто, которое купила на стипендию ещё на третьем курсе. Оно было тонким, не по погоде, и одна пуговица болталась на нитке. Я подшила её утром, но нитка всё равно торчала белым червячком. Я помню, как стояла в приёмной перед зеркалом и пыталась запихнуть эту нитку под воротник, чтобы он не заметил.