(Стоит отметить, что «Роза», как стало известно десять лет спустя, на самом деле была написана где-то за год до первых профессиональных публикаций рассказов Желязны. Его друг Томас Монтелеоне в своей магистерской работе 1973 года, посвященной творчеству Желязны, сообщил, что тот не сразу предложил ее к изданию, потому что думал, будто недостаточная научность сделает ее мишенью для критических насмешек. Так что это был не внезапный скачок на новый уровень мастерства; автор всех этих крошечных рассказиков, печатавшихся в Amazing и Fantastic, с самого начала был способен на такие значительные произведения.)

После «Розы для Екклесиаста» игнорировать его присутствие стало невозможно. В 1964 году – отягощенном для молодого писателя множеством личных неудач – он напечатал лишь одну выдающуюся работу, «Сердце – кладбище», зато 1965-й принес с собой лавину блистательных повестей и романов – «Придающий форму», «Двери лица его, пламенники пасти его», «…И зовите меня Конрад» и множество, множество других – снискавших ему невероятное признание и, в конечном итоге, целую полку премий «Хьюго» и «Небьюла». (В 1966 году, когда появилась «Небьюла», Желязны ушел с церемонии с двумя из пяти врученных наград, за «Придающего форму» как за лучшую повесть и за «Двери лица его…» как за лучшую короткую повесть. Ему не исполнилось еще и тридцати.) Казалось, будто он повсюду, и его работы нельзя было назвать иначе, нежели поразительными. К тому времени, когда его опубликованный в 1967 году роман «Князь Света» завоевал «Хьюго», лишь на волосок разминувшись с «Небьюлой», Желязны уже причисляли к мастерам жанра. Не думаю, что хоть кого-то из писателей того времени, за возможным исключением столь же оригинального и одаренного Сэмюэла Р. Дилэни, с таким же рвением обсуждали и анализировали коллеги. Ни один здравомыслящий человек и подумать не мог изучать работы Желязны с намерением их имитировать, поскольку голос его был настолько уникален, что любой, кто позаимствовал бы его метод, сумел бы выдать в лучшем случае пастиш. Однако его реактивная повествовательная манера, а также сила и изощренность его стилистики заслуживали внимательного прочтения всеми, кто надеялся оставаться в курсе происходившего в то захватывающее, экспериментальное время.

За последующие десятилетия он издал целый ряд романов – «Остров мертвых», «Долина проклятий», «Сегодня мы выбираем лица», «Порождения света и тьмы» и другие, включая популярный многотомный Амберский цикл. Несмотря на это, он продолжал время от времени писать рассказы и повести и снова и снова, почти до самого конца своей карьеры, завоевывать «Хьюго» и «Небьюлы» за лучшие из них – в общей сложности на момент его смерти в возрасте 58 лет в 1995 году на счету этого потрясающе талантливого, любимого и оплакиваемого мастера научной фантастики и фэнтези было три «Небьюлы» и шесть «Хьюго».

Смерть Роджера вызвала сильнейшее ощущение потери у всех, кто читал его книги или был его другом. Я принадлежал к обеим этим группам. Как читатель и коллега, я всегда буду помнить впечатление, произведенное и теми ранними выдающимися рассказами, и более поздними его вещами, опубликованными в последующие десятилетия. Поэтому я скучаю по автору «Розы для Екклесиаста», «Кладбища сердца», «…И зовите меня Конрад» и всех прочих чудесных историй, остро осознавая, что мы так и не узнаем, какие еще чудеса изобретательности зрели в его плодородном уме.

Но также он был и моим другом, и даже теперь, спустя столько лет после его смерти, мне больно понимать, что я никогда больше не услышу его тихий голос, не увижу эту лукавую улыбочку. Пятьдесят восемь лет – слишком ранний возраст для смерти, особенно такого энергичного, бодрого, полного жизни и творческой энергии человека, которым до конца оставался Роджер. Я дружил с ним тридцать лет и надеялся продружить еще тридцать, но теперь этому не бывать. За все эти три десятка лет я ни разу не слышал от него ни о ком дурного слова. (Равно как не слышал ни от кого дурного слова о нем.) Он был спокойным, мягким человеком, человеком большого терпения, великого благодушия и теплой доброжелательности; я усвоил это на собственном опыте после того, как чрезвычайно пунктуальный Роберт Силверберг дважды на час опоздал на обед с ним во время двух разных визитов в Санта-Фе, где Роджер жил с 1975 года. Для каждого опоздания была своя дурацкая причина, в одном случае связанная с перепутанными часовыми поясами, а в другом – со сломанными наручными часами. И каждый раз Роджер встречал мое опоздание с юмором и обаянием, как будто мои постоянные часовые опоздания на обед – это неотъемлемое свойство вселенной, и причин возмущаться ими существует не больше, чем открытием, что вода не может течь вверх по склону. Это было для него совершенно типично. Вне всякого сомнения, в его жизни случались и моменты гнева; но свидетелем их я не был ни разу.

Роджер был радостным человеком во всех смыслах этого слова. Это ощущение заразительной радости проглядывает во многих историях, собранных в этой книге. Этот многотомник – памятник ему. Я бы, конечно, предпочел, чтобы он до сих пор был жив, а памятник подождал; но вселенная не предоставляет нам выбора в таких вопросах, и мы должны быть рады хотя бы тому, что Роджер Желязны провел среди нас эти пятьдесят восемь лет и оставил после себя это яркое собрание историй, которое будет услаждать нас без конца.

Прежде Амбера

Карл Б. Йоук

Я метнул камень в солнце, садящееся в озеро Эри, и мы начали считать. Двадцать один, два, три, четыре, пять, шесть – а потом камень булькнул и ушел под оранжевую стеклянистую воду.

– Черт, – сказал я и посмотрел на него.

– Не так хорошо, как мои тридцать два, – поддразнил он меня.

– Я тебя еще догоню.

– Ни за что.

Видеть в сгущающейся темноте было трудно, однако мы твердо решили найти еще камней для игры в «блинчики», поэтому он двинулся по пляжу в одну сторону, а я в другую. Хороших нам попалось немного, потому что мы уже провели здесь полчаса.

Пляж был замусорен пустыми пивными бутылками, плавником, старыми покрышками, пеплом от костров, мертвыми рыбами и использованными презервативами. А еще на нем была куча штуковин, которые мы не могли опознать и не собирались брать в руки.

Я отбросил ногой от ветки что-то похожее на оторванный от белой юбки лоскут и увидел кусок серого сланца. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», – подумал я. Он был идеален – обточен до гладкости волнами озера Эри, нужной мне толщины и дюйма три в диаметре. Я взял его, обтер о штанину джинсов и несколько раз взвесил в ладони, примериваясь к броску.

И тут я услышал:

– Йоук! Йоук! Иди сюда!

Я обернулся. Роджер стоял где-то в тридцати футах от меня и махал рукой.

– Смотри, что я нашел!

В темноте я не мог разглядеть почти ничего и поэтому подбежал к нему.

– Ты только посмотри на это! – начал он, тыча пальцем в разлагающуюся рыбу длиной дюймов десять. Она была безглаза и покрыта песком, и по ней бегали насекомые.

– Она подошла бы идеально, – сказал он с широкой ухмылкой. – Вместо тех двух малявок.

Я рассмеялся. Я знал, что он имеет в виду. Он тоже засмеялся, а я повернулся и метнул свой камень в закат. Камень скакал, как обожравшийся сладостей шестиклассник, и я пожалел, что не начал считать «блинчики» с самого начала, потому что он проделал очень долгий путь.

Но это уже не имело значения; мы успели увлечься чем-то другим. Мы заново переживали последние несколько дней девятого класса в средней школе Шор. Мы планировали сделать так, чтобы в классной комнате на втором этаже восточного крыла возникла жуткая вонь. Она не выветрится оттуда большую часть лета – две дохлые рыбы в одной из «навечно» закрытых парт это гарантируют; «подарочек» с пляжа в конце 222-й Восточной улицы для мистера Уилсона. Это была его классная комната, и мы намеревались с ним посчитаться.

Начало этому плану положил случай, когда Роджер, сидевший на первом ряду на уроке истории, который вел мистер Уилсон, эпически чихнул. Мы все впали в истерику, ведь чих был настолько мощный, что на доске от него остались мокрые пятнышки. Мистера Уилсона, чей рассказ о бое между «Монитором» и «Мерримаком» прервал Роджер, это застало врасплох и вовсе не позабавило. И хотя Роджер извинился и сказал, что ничего не мог поделать, потому что его одолела аллергия, мистер Уилсон посчитал необходимым его наказать. Что еще более важно, он знал, что ему нужно снова утихомирить класс. Поэтому он постановил, что Роджер должен написать о бое, рассказ о котором явно игнорировал, сочинение на пятьсот слов и выступить с ним перед классом на следующий день.