— Твои тут которые? — спросил Кормчий.

— Вот… — Голос сел, Овсей прокашлялся. — Вот этот. И энтот, исподний. Два моих.

— Забирай. Остальные — чьих деревень, знаешь?

— Знаю, как не знать… Митяевой родни один, с Подлесок еще вон тот… — Овсей осёкся. Спохватился. — А что за них… попросишь, мил человек? Нам платить-то нечем, застава всё…

— Ничего не попрошу. Ваше забирай, а чужое хозяевам свезёте. Ты староста? — Овсей кивнул. — Вот, тебе и развозить. — Кормчий сказал это спокойным тоном. — С заставой не расплатишься. Заставы больше нет.

Вот тебе и дым, староста.

— Как это… нет? — спросил он тихо.

— А так. Сгорела.

Кормчий сказал это и пошёл вдоль мостков, оглядывая берег. У плетней стояли мужики с дрекольем и уже не прятались. Дубьё, правда, держали книзу — сообразили, что против такого железа с колом не пляшут.

— Осмол где? — Овсей сам не понял, как посмел спросить.

— Пешком идёт. Босой. — Кормчий обернулся. — К завтрашнему, глядишь, до вас доковыляет. Подать с него возьми — за месяц разом.

У плетней кто-то хохотнул и, оповнившись, заткнулся. А Овсею было не до смеха. Он глядел на невода, на чёрный флаг, на этого молодого с княжьими глазами, и в голове ворочались тяжёлые мысли.

— Мил человек… — Он помял шапку. — Ты не серчай, я по-стариковски спрошу. Вы под кем ходите-то? Чьи будете?

— Ничьи. Свои собственные.

— Так не бывает, — вырвалось у Овсея.

— Не бывало, — согласился Кормчий. — Теперь будет.

Он сказал это без похвальбы и от этого стало страшнее, чем от похвальбы. Хвастуна Овсей бы понял. Хвастун сбрешет, уплывёт, и забыли. А этот не хвастал.

— Ты вот что, староста, мне скажи. — Кормчий кивнул на невода. — Тут восемь. Отняли, поди, больше. У кого ещё что брали?

Овсей начал перечислять, и перечень вышел длинный. У Митяевой родни невод и соль. У вдовы Аксиньи лодку — она с той лодки двоих детей кормила. У Фрола-бортника мёд подчистую, весь годовой сбор. У нижних соседей, с Ольховой заводи, — лодку и мужика. Сына Фомина забрали на заставу — за какую-то провинность велели отработать, да так и не вернули.

— Живой? — спросил Кормчий.

— Был живой. Неделю тому видали его там, при мостках ихних.

— Стало быть, теперь пешком идёт со всеми. — Кормчий поглядел на реку. — Босой. Скажи Фоминым — пусть встречают.

Овсей закивал, а сам всё мял шапку. Главный вопрос сидел в горле и не выходил. Кормчий это увидел.

— Спрашивай уже. Чего жуёшь?

— Спрошу, не серчай. — Овсей набрал воздуху. — Вы уйдёте, а мы останемся. Застава сгорела, а князь-то Глеб — не сгорел. Он дознается, и с кого дознаваться станет? С нас. Кто чёрных хлебом встречал и невода назад брал. Осмол этот — он же первым делом на нас и покажет, что мы… что нам…

— Что вам краденое вернули, — договорил Кормчий.

— Ну.

Кормчий помолчал. Глядел на Овсея, и Овсей взгляда не отвёл, хоть и стоило это ему дорого.

— Верно мыслишь, староста. За то и спрошу с тебя не как с пня. — Он подошёл ближе. — Запоминай, как оно было. Пришли чёрные, встали силой, взяли что хотели. Вас никто не спрашивал. Невода? Какие невода, батюшка, знать не знаем, — заставные с собой увезли, а куда — вам неведомо. Понял? Вы люди подневольные, вас пограбили одни, пограбили другие. С подневольного спрос короткий. Остальное ваше тоже вернем. Только с лодкой не выйдет.

— А как дознаются?..

— Не дознаются. Дознаваться скоро станет некому. — Кормчий улыбнулся. — Глеб на реке — не жилец, староста. Мы по его душу пришли. А до той поры язык за зубами, и всей деревне накажи. Кто болтнёт — тот не мне навредит. Мне-то что. Тот соседей своих под нож подведёт.

Овсей кивнул. Это он понимал хорошо, это было по-нашему, по-береговому, потому что молчание деревню не раз спасало.

— И последнее. — Кормчий уже поворачивался к сходням. — Мы на косе за околицей встанем до света. Людей моих не бойтесь, в деревню не полезут. А будет у тебя рыба лишняя — неси, куплю. Серебром плачу.

И не спеша, по-хозяйски пошёл к судну, как приходил. А Овсей остался на мостках с шапкой в руках и понял вдруг, чем этот молодой страшнее всех, кого река приносила.

Осмол брал — и было понятно, чего он хочет.

Этот отдавал. И чего он хочет, не понимал никто.

К закату Овсей понёс на косу рыбу.

Собирал по дворам — у кого что было. Пара налимов нашлась, лещей вязка, корзина вяленой мелочи. Мужики давали неохотно, бабы шипели, но Овсей упёрся. Хуже нет, чем такому не донести обещанного.

Нечайка увязался следом. Гнал его Овсей, гнал — как об стену горох.

Лагерь на косе стоял правильный. Посередине два больших костра, а по кромке, в сумерках, караулили сторожа. Овсея окликнули шагов за тридцать откуда он и не ждал:

— Стой. Кто идёт?

— Староста я… Рыбу вот. Кормчий велел…

— А. Неси, дед.

У ближнего костра было людно и шумно. Овсей шёл и дивился: с воды эти чёрные молчали, как сомы, а тут гоготали, хлебали из мисок, переругивались — живые люди. Здоровенный детина мешал в огромном котле веслом и орал на кого-то через костёр:

— Куда третью миску, прорва⁈ Гребёшь на пол-лаптя, а жрёшь на две сажени!

— Я расту, — степенно отвечал из темноты молодой голос.

— Он растёт! Вширь ты растёшь, боров!

У другого костра сидели тесной кучей и слушали тощего парня с быстрыми руками — тот рассказывал, размахивая ложкой, и по лицам вокруг ходила ухмылка.

— … а я ему и говорю: мил человек, да куды ж ты полез, тут же глыбь, тут сом на сома сидит и сомом погоняет! А он мне…

— Брешешь, Гнус, — лениво сказали сбоку. — Не так было.

— Я брешу⁈ Рыжий, скажи!

Рыжий жевал и молчал. Прожевал, подумал и сказал одно слово:

— Брешет.

Костёр грохнул хохотом. Гнус замахнулся на Рыжего ложкой, но бить не стал — пожалел ложку.

Овсея заметили. От костра поднялся молодой, жилистый парень с глазами старика. Подошёл лёгким шагом, глянул на корзины.

— О. Рыба. — Он свистнул через плечо: — Гнус! Хорош брехать, дело пришло!

— Дело — это по мне, — Гнус уже семенил навстречу, вытирая ладони о штаны. — Так-так-так. Налимы. Лещ. А мелочь почём, дед? Да ты не мнись, у нас честно. Бес вон отвесит серебра, он у Кормчего при кошеле сегодня.

— Я при кошеле, я и решаю, — сказал Бес. — А ты при языке. Дед, не слушай его, он тебе и снег летом продаст.

Овсей стоял столбом. Он шёл сюда, как на заставу ходил — с сосущим холодом в брюхе. А тут торговались из-за вяленой плотвы, гоготали, и пахло кашей с дымом, как на любом берегу, где артель встала на ночлег.

И тут он хватился Нечайки.

Малец пропал из-за спины. Овсей крутнулся, обмер — и увидел. Нечайка сидел у главного костра, на бревне и болтал ногами. А рядом, на том же бревне, сидел Кормчий и слушал, наклонив стриженую голову. Нечайка размахивал руками — показывал не то перемёт свой, не то рыбину сказочных размеров.

Овсей рванулся туда, но Бес придержал за плечо.

— Не мельтеши, дед. Говорят люди.

— Так дитё ж… докучает…

— Кому докучает, тот сам скажет. — Бес усмехнулся. — Кормчий с дитями разговаривает охотней, чем с боярами. Дитё не брешет.

Овсей остался стоять, где стоял.

— … на два крюка, — солидно говорил Нечайка. — Один крюк дед ковал, а второй я сам выменял. На беличью шкурку.

— Добрый торг. А ловится что?

— Налим ловится. Только мелкий. Крупный, деда говорит, на глыби живёт, а на глыбь мне нельзя, я плаваю ишшо так себе…

— Это верно. На глыбь, пока плаваешь так себе, не лезь. — Кормчий говорил с ним без сюсюканья, как с мужиком. — Река дурней не любит. Она смелых любит, которые с головой.

— А ты смелый?

— Я-то? — Кормчий помолчал. — Я, брат, осторожный. Оттого и живой.

Нечайка посопел. Потом спросил — и Овсей втянул голову в плечи:

— А застава — это ты пожёг?

— Я.

— А чего?

— А того, что нечего у людей последнее отнимать, — сказал Кормчий. — Запомни, рыбак: кто у своих последнее тянет, тот не хозяин. Тот вошь. А вшей жгут.