А когда он вдруг заговорил, я едва не позабыла о том, зачем, собственно, вообще приехала в этот город. Мне захотелось провалиться сквозь землю, глубоко, хоть к самому аду, остаться там навеки, все, что угодно, лишь бы больше не видеть этот взгляд. Мне казалось, да нет, я была абсолютно уверена в том, что он догадался о моем смятении, о глупых мыслях, за пару секунд наводнивших голову, о страхе сделать что-то не то; да обо всем, короче Кажется, я на полном серьезе ждала, что он вот-вот перестанет корчить интеллигентное лицо, рассмеется, глядя мне прямо в глаза, и скажет что-то типа «Не будь же такой наивной, Варька! Какого черта ты вообще приперлась? Давай, двигай обратно тем же путем, каким неизвестно зачем приехала. У нас тут давно уже своя жизнь».

Но он не говорил ничего такого. Был резок, а это означало лишь то, что Влад злится. Так же было в нашу первую встречу, когда он неожиданно притащился на нашу площадку, остановился рядом с лавочкой, на которой мы заседали вместе с Иркой, и нарочито-небрежным тоном выразил желание посмотреть мою тетрадь. Да, да, именно ту самую, одна из страниц которой была украшена его же физиономией.

Я помню свои ощущения, когда, привлеченная его голосом, оторвала взгляд от бумаги и замерла, почти не дыша, лишь глупо таращась на него, как на недавно обнаруженное чудо света. Мой рисунок ожил и теперь буравил меня взглядом бездонных светлых глаз. Ирка, сидящая рядом, ахнула, но так же, как и я, не произнесла ни слова. А Влад (хотя тогда мне, конечно, было неизвестно это имя) нетерпеливо качнулся с носка на пятку, вторично озвучил свое пожелание, и лишь в этот момент я, словно очнувшись, спешно захлопнула тетрадь и инстинктивно прижала ее к себе. И тогда Влад посмотрел сам. Он вообще не слишком церемонился в случае возникающих трудностей, привык делать все, чтобы добиться своего. Это я поняла уже гораздо позже.

Каким образом он вообще узнал о том, что неизвестная девчонка-школьница, с которой они даже никогда не виделись, самым наглым образом набросала портрет без ведома так называемого «натурщика»? Потом даже Влад не мог точно рассказать, от кого произошла «утечка информации». Он сам узнал от какой-то знакомой девчонки, а она уже точно не помнила, кто мог обмолвиться о пресловутом портрете. Я же, знать не зная, что мой «идеал», исполненный от балды, в виде эксперимента, простым карандашом по белому листку, существует, и даже живет совсем близко, охотно давала смотреть свои рисунки всем желающим, не подозревая, что однажды кто-то из них сможет узнать плод моей фантазии.

Но это произошло, и как тут было не поверить в пресловутое правило шести рукопожатий, судьбу, карму — слова сомнительные, но вселяющие безграничное уважение и трепет?

Разношерстные многочисленные воспоминания быстрым вихрем пронеслись в моей голове, не слишком помогая отвлечься от того, что мы с Владом сидим рядом друг с другом, очень близко. А потом пришел странный доктор, в том смысле, что таких «крупногабаритных» врачей мне еще не доводилось видеть. Высокий и очень большой, на мощной фигуре с трудом держался белый халат; казалось, еще немного, и тонкая ткань жалобно треснет. Я глупо подумала, что этот доктор и на мой холст поместился бы с трудом, а может, не влез вовсе.

Отпустив сухое приветствие, он о чем-то сказал Владу, после чего ненадолго скрылся за дверью палаты Семена Егоровича. Вернувшись, сообщил, что мы можем ненадолго заглянуть к больному.

Влад перевел взгляд на меня, по-видимому, сообразив, что нам не стоит идти туда вместе. Я очень хотела увидеть Семена Егоровича, но только чтобы при нашей встрече не присутствовал его сын. С ним рядом мне было в высшей степени неуютно.

— Ладно, Варь, — вдруг вполне миролюбиво обратился ко мне Владлен. Зайди к отцу, а я подожду пока. Здесь.

Вот теперь мне стало неудобно по иной причине из-за меня Влад вынужден оттягивать встречу с отцом Нет, это уже маразм, чистейшей воды глупость, мои заморочки, которым сейчас лучше провалиться куда подальше и не высовываться до поры до времени. Проглотив так и не высказанное предложение заглянуть к больному вместе, я решительно кивнула и, прихватив с сиденья сумку, вошла в палату.

Одного взгляда на лежащего поверх стерильно белой простыни Семена Егоровича хватило, чтобы у меня начала подрагивать нижняя губа, а по спине, вдоль позвоночника, пробежал ледяной озноб. Его голова была туго перемотана, на лице виднелись уже начавшие подживать царапины, на груди толстая повязка, край которой торчал из-под теплого одеяла. Мужчина смотрел на меня, силясь улыбнуться; только заметив это, я отмерла и быстро приблизилась.

— Семен Егорович, — затянула бодренько.

— Варенька, я так рад, что ты все-таки приехала.

— Вы ведь не сомневались? Я ничего не знала, мне Татьяна Олеговна только вчера позвонила.

— Да, да, и ты извини меня за это.

— За что вы извиняетесь, Семен Ег

— Дядя Сема. Ты уже не помнишь? он слабо улыбнулся.

— Да, конечно. В смысле, я помню, просто растерялась немного. Вы — я махнула рукой в неясном жесте. Вы как, дядя Сема?

— Варенька, со мной все очень даже неплохо. Но был момент, когда я испугался, что не успею, понимаешь? Поэтому попросил Татьяну позвонить тебе.

— Она так меня напугала, — вспомнив свои ощущения после звонка леди Терминатор, я усмехнулась и только покачала головой.

— Преувеличила, да? Сказала, что старый пес кони двинул? Ну, это она умеет. А что это у тебя такое, очень похожее на мою дряхлую сумку из спортзала?

— Это, наверное, она и есть, — я только сейчас вспомнила о просьбе Татьяны. Ваша жена собрала здесь кое-какие вещи.

— Нашла, во что запихать мои шмотки, — сколько мог, любовно качнул головой дядя Сема. — Она что же, не приедет сегодня?

— Ее срочно куда-то вызвали.

— Ну, вот видишь! Если б старый пес лежал на последнем издыхании, его верная волчица застыла бы тут соляным столбом, и уж точно послала бы подальше тех, кому вздумалось ее куда-то там «вызвать».

— Беспроигрышный аргумент, — охотно согласилась я, опускаясь на корточки рядом с больничной тумбочкой, намереваясь переложить вещи из старой спортивной сумки. Кто бы что ни думал, а Семена Егоровича Татьяна всегда безмерно любила, это очень бросалось в глаза даже тем, кто не был близко знаком с этой семейной парой. Иногда хватало одного-двух слов мужа, чтобы Татьяна временно оставила меня в покое и переключилась уже на него.

— Как твоя жизнь, Варь?

— Ну, мы сейчас говорим не обо мне, — я с недоумением покосилась на журнал «Ах, эта свадьба!..», невесть как попавший внутрь сумки (неужели Татьяна всерьез полагает, будто Семен Егорович захочет это прочесть?), запихнула на верхнюю полку пакет с какими-то баллончиками, — а о вас. Вы не переводите тему, дядь Сем.

— Чего б не перевести? Со мной-то все ясно, лежу целыми днями, почти не двигаясь. Иногда общаюсь по телефону со своим приятелем, он, кстати, в соседней палате лежит.

— Да?

— По крайней мере, в нашем крыле уж точно. Да и не совсем это приятель Мы, можно сказать, только теперь и познакомились, он ведь тоже в той аварии участвовал.

— Вы серьезно?

— Конечно! Он сам раздобыл мой номер и как-то тут на днях начал позванивать, и все нервно так, с претензиями. А сейчас просто звонит, от скуки тоже ведь лежит днями напролет, как и я.

— Ну, вы даете, — я только покачала головой, не зная, что можно на это ответить.

— А чего? Он хоть не так уж пострадал, зато от одиночества мается, его ведь даже родственники почти не навещают. Мне в этом смысле куда лучше, то Татьяна прибежит и отвлечет, то Владик чего-нибудь хорошего расскажет. Дочку, единственное, не позволяю им привести ну куда ей меня в таком виде разглядывать? А так, можно сказать, лежу как царь, купаюсь во всеобщем внимании. А он там один. Грустно это, Варь.

Я пожала плечами, по-прежнему старательно перекладывая содержимое сумки на полочки. Младшей сестре Влада сейчас должно быть семь или восемь? Я помню ее совсем малышкой, ярким солнышком, всеобщей любимицей. Когда Маша болела и не ходила в детский сад, ее оставляли на мое попечение, чему я, та еще бездельница, никогда не противилась. Она мазала свои крохотные ладошки в моих красках, а потом хваталась за чистую скатерть, покрывало на диване, пачкала отпечатками ковры За ее шалости неизменно влетало мне, но я все равно симпатизировала маленькой негоднице.